Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Несколько минут спустя заждавшихся придворных пригласили к его величеству.

Король Франциск восседал на украшенном изысканной резьбой троне. Казалось, он чуть клонится в сторону и потому вынужден опираться о подлокотник. Лицо короля было бледным и мокрым от пота. Элисон говорила, что Франциску постоянно неможется, однако сегодня он выглядел хуже обычного.

Кардинал Шарль стоял рядом с троном.

Пьер с Лувье встали в первых рядах, убедившись, что королю хорошо их видно. Антуан де Бурбон остановился в нескольких шагах от них.

Оставалось дождаться, когда король даст знак.

Вместо знака Франциск поманил к себе одного из придворных и что-то спросил. Пьер не слышал, о чем они разговаривали. Почему Франциск тянет? Ему следовало отдать распоряжение об убийстве немедля. Как-то странно сначала уделять внимание мелким хлопотам, будто убийство принца крови — всего лишь одно из тысячи повседневных дел. Но король не спешил, подозвал другого придворного и тоже стал о чем-то расспрашивать.

Кардинал Шарль наклонился к королевскому уху и зашептал, должно быть, требуя от короля долгожданного сигнала. Франциск досадливо отмахнулся — дескать, не торопите, дядюшка, всему свое время.

Епископ Орлеанский затеял произносить длинную речь. Пьеру захотелось его задушить. Король откинулся на спинку трона и закрыл глаза. Наверное, посчитал, что люди подумают, будто он сосредоточенно размышляет над словами епископа. Со стороны чудилось, скорее, что Франциск заснул — или лишился чувств.

Минуту спустя король открыл глаза и огляделся. Вот его взгляд остановился на Лувье, и Пьер было уверился, что миг настал, но потом королевский взор переместился дальше.

А затем Франциск затрясся.

Пьер с ужасом взирал на происходящее. Лихорадка, вызывавшая судороги, свирепствовала во Франции и в других европейских странах уже третий год. Порой эта болезнь имела роковые последствия.

Подай же знак, мысленно взмолился Пьер, ради всего святого, а потом можешь трястись, сколько вздумается!

Король привстал. Но сил, чтобы подняться, у него явно не нашлось, и он снова сел. Епископ Орлеанский продолжал вещать, то ли не замечая, то ли не желая видеть, что королю нездоровится. Зато кардинал Шарль оказался куда сообразительнее. Он негромко сказал что-то Франциску. Король отрицательно мотнул головой. Шарль развел руками и помог королю встать.

Нетвердым шагом король двинулся к двери в свои покои, буквально повиснув на кардинальской руке.

Пьер покосился на Антуана де Бурбона. Тот выглядел столь же потрясенным, как и все остальные. По всей видимости, случившееся было для него полной неожиданностью. Он понимал, что счастливо избежал опасности, но вряд ли мог объяснить, чему обязан своим спасением.

Кардинал Шарль махнул рукой своему брату Меченому, однако, к несказанному удивлению Пьера, герцог Франсуа, весь облик которого выражал живейшее негодование, повернулся спиной к кардиналу и королю. За подобное проявление неуважения любой здравомыслящий король велел бы бросить герцога в темницу.

По-прежнему опираясь на Шарля, король Франциск вышел из залы.

У подножия Альп, по которым Сильви приближалась к Женеве, стало намного холоднее. Наступил ноябрь, но девушка не позаботилась заранее запастись плащом на меху и потому отчаянно мерзла.

Выяснилось, что не позаботилась она слишком о многом. Она не представляла, как быстро снашивается обувь, если идти с утра до вечера и день за днем. Не ожидала хищной алчности трактирщиков, в особенности там, где таверна или постоялый двор были единственными на всю округу; эти мерзавцы драли три шкуры даже с монахинь. К мужским приставаниям она готовилась и быстро научилась отваживать нахалов, но вот женщина, пожелавшая ласки в общей спальне одного приюта, застала ее врасплох.

Сильви испытала немалое облегчение, когда впереди показались шпили протестантских церквей Женевы. Теперь у нее есть повод гордиться собой. Все уверяли, что ей не дойти, а она взяла и дошла — с Божьей помощью.

Город стоял на южной оконечности одноименного озера, в месте, где река Рона вытекала из озера и начинала торить свой путь к Средиземному морю. Подойдя ближе, Сильви поняла, что на самом деле Женева гораздо меньше Парижа. Впрочем, все города и городки, встречавшиеся ей по пути, уступали Парижу размерами.

Открывшееся зрелище радовало и окрыляло. Вода в озере была прозрачной, окрестные горы синели под снежными шапками, а небо отливало перламутром.

Прежде чем направиться к городским воротам, Сильви сняла монашескую шапочку, спрятала наперсный крест под платье и обернула голову и шею желтым платком; в мгновение ока она превратилась из монахини в скверно одетую мирянку. Ее саму затрапезный облик нисколько не смущал.

Кров она нашла на постоялом дворе, которым владела женщина. На следующий день Сильви купила себе красную шерстяную шапку. Эта шапка прикрыла ее коротко остриженные волосы, да и согревала получше желтого платка.

С Роны налетал студеный, пронизывающий ветер, от которого поверхность озера рябила и пенилась, а город мало-помалу замерзал. Местные жители оказались такими же холодными, как погода. Очень хотелось встать на площади и крикнуть во все горло, что быть протестантом вовсе не значит вечно бродить с брюзгливым видом.

В Женеве было полным-полно печатников и торговцев книгами. Они печатали Библии на французском, английском и немецком языках и продавали свои книги по всей Европе. Девушка зашла в мастерскую, ближайшую к тому постоялому двору, на котором она остановилась. Печатник и его подмастерье трудились у пресса, а вокруг них громоздились кипы книг. Сильви поинтересовалась ценами на французские Библии.

Печатник окинул взглядом ее невзрачное платье и сказал:

— Вам не по карману.

Подмастерье хихикнул.

— А все-таки? — не отставала Сильви.

— Вот настырная! — пробормотал печатник. — Два ливра.

— А за сотню?