Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Но разве не он убил Видимира?

Хельга только вздохнула: опровергнуть было нельзя, но добавила:

– Меня-то он не убил!

– И ничего… – вырвалось у Хедина.

– И ничем меня не обидел! – решительно заверила Хельга. – Помни об этом, прошу тебя. Клянусь Фрейей: все могло быть гораздо хуже!

– Мать говорила, что у тебя все не так плохо. Но мы боялись ей верить.

– Разве она когда-нибудь обманывала? – весело спросила Хельга.

И подумала: мать, возможно, ради нее обращалась к помощи ее собственного покровителя-альва или спе-дисы.

– Нет, но… Хельга! – На полпути к стану Хедин остановился и снова стиснул сестру в объятиях. – Ты бы знала, как мы… если бы тебе что-то сделали, я бы их на куски разорвал!

Хедина можно было только пожалеть: мысли о сестре, оказавшейся в руках варягов и овдовевшей, все эти дни жгли его, мучили страхом и унижением, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Они подошли к Эскилю; Хельга еще раз сжала руку брата, напоминая о своей просьбе, и выпустила. Двое мужчин остановились друг против друга, подать руки не пытался ни один, они лишь мерили друг друга выразительными, умеренно-вызывающими взглядами. Присутствие Хельги сдерживало их чувства, оба хотели выглядеть хорошо в ее глазах, хотя о важности этого для Эскиля Хедин не знал. Взаимное недоверие, враждебность, но вместе с тем необходимость держать себя в руках мешали им найти слова даже для приветствия.

Взгляд Эскиль скользнул с лица Хедина вниз – на маленький серый «ведьмин камень», висящий у того под горлом. И Эскиль улыбнулся, на миг забыв обо всем. Когда-то он невольно завидовал подарку Хельги, который носил ее брат, но теперь у него скрывался под рубашкой другой ее подарок, несущий в себе слезу самой Фрейи и королевскую удачу.

– Неужели ты рад меня видеть? – не поверил Хедин.

– Поверишь – да! – Эскиль улыбнулся шире.

Он-то знал, или надеялся, что говорит с будущим своим шурином, в то время как Хедин точно знал, что перед ним стоит убийца его зятя.

– Вы все-таки сделали это?

– Что?

– Выступили против Ингвара.

Хедин помнил разговор, который Эскиль однажды вел с ним душистым полднем на берегу Днепра, поэтому меньше других удивился, услышав, что в Мерямаа объявились бывшие наемники киевского князя.

– Как видишь. Ингвар слишком дурно обращался с нами, пришлось нам самим о себе позаботиться.

– Не лучший способ заботы вы нашли.

– Пока нам все нравится.

– Недолго радуется рука удару. Конунг не позволит безнаказанно разорять его земли.

– Ну, пусть попробует нас наказать. Где Хамаль? Как видишь, я возвращаю твою сестру в целости, и все ее имущество и челядь тоже – хотя все это, не забудь, моя и только моя законная добыча.

– Если она пожелает мести за мужа и его отца… – Хедин взглянул на Хельгу, но она покачала головой.

– Мести я не желаю. Никто не уйдет от судьбы, а я желаю, чтобы кровопролития было как можно меньше.

– Пойдем. – Хедин кивнул Эскилю. – Получай своего старика. Обмен у нас неравный, я бы сказал…

Муж многомудрый,

Коль речи ведет,

Слушай, как будто

Пророчеству внемлешь!

– откликнулся Эскиль и даже, когда Хедин в удивлении на него глянул, ему подмигнул.

Обмен совершился: Хельга с ее челядью и ларями была передана Хедину, Хамаль Берег и его люди – Эскилю. Оружие их отдали тоже – это входило в условия, о которых Бранд Лебедь в Видимире спорил с вождями варягов, но до расставания и еще три дня между Хедином и Эскилем действовало полное перемирие. Они даже провели вечер вместе, сидя у костра и обмениваясь новостями – теми, какими могли поделиться. Эскиль рассказал всю свою сагу о прошедшей зиме, мятеже, о походе к Сверкеру смолянскому, умолчав, разумеется, о тайном соглашении с Мистиной. О своих дальнейших замыслах тоже говорить отказался, но Хедин и не ждал откровенности.

Хельга сидела с ними, несмотря на усталость, хотя для нее давно была готова в шатре брата самая лучшая лежанка, которую можно устроить в походе. Она почти не вмешивалась в разговор мужчин, желая хотя бы видеть Эскиля, пока это возможно, и он, тоже поглядывая на нее, порой забывал, о чем говорил. К счастью, Хедин думал, что она сидит здесь ради него самого, и относил ее опечаленный вид к недавней потере мужа. Когда наконец он поднялся и сказал ей: «Пора спать, завтра весь день в дороге», – она безропотно поднялась и подала ему руку. Выбраться из шатра ночью – нечего и думать: обе дружины половину будут держать в дозоре.

Наутро поднялись еще среди утреннего тумана. Стали сворачивать стан, когда позавтракали, а вставшее солнце высушило росу на скатах шатров. Теперь Хедин повел Хельгу к лодьям, а Эскиль и Хамаль провожали их, стоя на берегу.

На прощание мужчины тоже не подали друг другу руки.

– Не могу пожелать тебе удачи, – сказал Хедин, – хочу лишь от богов справедливости для тебя. За все хорошее и все дурное, а чего больше – богам виднее.

– Счастье наше в руках норн. – Эскиль отвечал ему, глядя на Хельгу и жалея, что даже за золотой браслет не может купить права поцеловать ее на прощание. – Но, как говорил Хникар:

Боги благие,

Не все безупречны,

Счастье же смертных

Содержит изъяны.

И вот они отплыли. Полоса воды между лодьей и берегом ширилась; люди Хедина налегали на весла, он правил рулем, выводя лодью на глубину. Эскиль так и стоял на прежнем месте, глядя им вслед. Чувствуя, что мгновения утекают, как кровь из смертельной раны, Хельга обернулась, поцеловала пальцы и дунула в его сторону. Эскиль вынул из-под рубахи янтарный «ведьмин камень» и прижал к губам, не сводя с нее глаз.

Хельга отвернулась и уставилась перед собой. Пока еще мысли о своей любви придавали ей сил, но на знала: наступают времена, когда ей больше всего понадобятся терпение и стойкость.

У нее тоже кое-что прибавилось из сокровищ – золотой перстень с мелкими жемчужинками вокруг сине-голубого камня под названием «фирузе», подвешенный на ремешке на шее под одеждой. Перстень это был знаком Хедину, и она не могла носить его открыто. Но и отвергнуть, как сделала две зимы назад, тоже не могла. Если этот зеленовато-голубой камень из далеких южных стран взаправду способен приносить удачу в любви, то именно это ей сейчас и нужно.

Часть четвертая

Глава 1

Отплыв из Константинополя весной, в ту пору, когда на севере только вскрываются реки, а в Русской земле появляются первые зеленые листочки, большое посольство дней за десять одолело, благодаря удачным ветрам, западную оконечность Греческого моря и прибыло в Киев еще до Ярилина дня. Состояло оно из двух дружин – грека Ефимия и руса Ивора. Пока десятки лодий тянулись вверх по Днепру – где на веслах, где под парусом, где бечевой, а где и на катках, чтобы одолеть самые злые из каменистых порогов, конные гонцы мчались по берегу вперед, неся князю киевскому Ингвару важную весть. В пору долгих дней и коротких теплых ночей эта весть летела навстречу реке почти круглые сутки, и в Киеве, получив ее заранее, успели подготовиться к приему.

Как и прошлым летом, громко трубили рога, когда два соединенных посольства вступали в старую Олегову гридницу. Вспоминая те дни, протоспафарий Ефимий отмечал такое же многолюдство, такие же яркие одежды Ингеровых приближенных, сияющую красоту его жены. Бревенчатая гридница с ее обложенным черными камнями очагом и свежей травой на полу, после Большого Дворца с его цветным мрамором, мозаиками, позолотой, шелковыми занавесями, огромными окнами казалась ему убогим приютом варваров, несмотря на искусную резьбу столпов и тканые ковры, которыми княгиня Эльга так гордилась. Но стены были увешаны оружием, а столы уставлены серебряной и золоченой посудой, напоминая об успехах здешних архонтов на войне.

Воевода Ивор же, окинув глазами знакомую гридницу и знакомые лица, не сразу, но отметил: здесь собственная Ингварова старшая