Царь Сиона - Карл Шпиндлер

— Господь их защитит, все их года сочтены.

— Ты потерял все свое состояние?…

— Господь дал — Господь взял, и да будет благословенно Имя Господне!

— Сегодня на твоих глазах умерла твоя престарелая мать.

— Оставь отца и мать, чтоб следовать за Христом. Не годилось мне плакать, зная, что теперь она на небесах.

— Прославляю твою мудрость, Ян! А я, ничтожный человек, мог только втайне горевать, покидая Лейден нищим.

— Да, Петер Блуст, ты кое-что потерял и в этом обвинял меня. Я буду молить Бога вознаградить тебя.

— Не унижай меня, брат мой. Прости мне, если я виноват перед тобой словом или делом. Потом, а в особенности сегодняшней ночью, я понял, что так должно было случиться. Теперь, брат мой, я счастлив, хотя хожу в одежде нищего и не имею хлеба и крова. Я верю в новый Союз, я люблю всех людей, как братьев, даже врагов наших, я надеюсь на милость Божию, на обещания Его пророков и на твои святые дела.

В дверях показался Маттисен и проревел:

— Ян, Ян, выкажи все свое искусство, внушенное тебе свыше. Решительный день наступил. Епископ объезжает стены города, но еще не может в него проникнуть, язычники колеблются; они боятся боя, победа наполовину за нами, ступай, доверши ее своим красноречием.

Ян напряг все свои силы, чтобы исполнить это требование.

Кто может описать зрелище, которое представлял из себя Мюнстер, когда первые лучи солнца осветили его башни? Многотысячная пестрая толпа — чудовище с бесчисленными, судорожно подергивающимися конечностями, — металась по городу. Только благодаря своей несказанной дерзости, анабаптисты, несмотря на свою малочисленность, занимали четыре квартала; староверы обоих толков овладели только двумя. Анабаптисты укрепились главным образом на базаре; они загородили все улицы скамьями из церкви Святого Ламберта и ратуши, каменьями и опрокинутыми повозками; часовня Святого Михаила была заставлена пушками; пушки были размещены везде, где только было можно; чтоб задержать конницу, везде были протянуты цепи, навалены крюки и заостренные колья.

Соборная площадь была крепостью староверов, берег реки — их лагерем. С обеих сторон не было ни одного невооруженного человека, ни одной безучастной женщины. Давнишняя вражда воодушевляла всех; но только в лагере анабаптистов царствовало полное согласие, слепая вера в справедливость дела и в помощь Божию, вместе с той необузданностью, которая не пренебрегает никаким средством, никаким оружием.

Хотя католические священники не щадили слов и Фабриц, проповедник из Гессена, не переставал говорить, и хотя и католики, и протестанты рассчитывали только на помощь епископа, но они взаимно не доверяли друг другу. Католики мечтали о полном господстве над городом и только по необходимости принимали помощь Вальдека; протестанты угадывали конечную цель стремлений епископа и заранее дрожали перед тиранией своего союзника. Ко всему этому присоединилась измена. Герман Тильбек, хитрый интриган, перекрещенный втайне со всей своей семьей, друг Роттмана и союзник Книппердоллинга, старался удержать город для своей партии; второй бургомистр Юдефельд, враг анабаптистов, был в то же время яростным противником епископа и также не желал, чтоб город перешел в его руки. Поэтому Теодор Мерфельд и тайно пробравшиеся в город каноники напрасно уговаривали обоих бургомистров впустить епископа в город; ворота оставались запертыми; а католики то льстили, то грозили, то проповедовали о христианской любви и обязанностях граждан.

Все это делалось для того, чтоб выиграть время, на виду у ненавистного епископа заключить оскорбительный для него договор и дать анабаптистам возможность укрепиться.

И они умно воспользовались выигранным временем. Все было пущено в ход, чтобы возбудить и без того приподнятые чувства их приверженцев; все было сделано для того, чтоб поразить и испугать врага. Пища и питье в изобилии раздавались народу; пение псалмов не прекращалось; исступленные проповедовали на каждой улице. Портной Георг бегал, как помешанный, вокруг и уверял, что видит Небо отверзтым. Он не переставал кричать:

— Глядите вверх, глядите на Спасителя со знаменем победы, на Отца в его царствии! Кайтесь, кайтесь.

Потом он валялся на земле, распростирался ниц крестом и грыз камни.

Жена городского конюха Тиммермана юродствовала. Бубенчик, привязанный к ее поясу, не переставал звенеть, так как она, как загнанный зверь, безостановочно металась во все стороны; толпы народа стекались на звоны ее колокольчика. Она кричала, пока не охрипла:

— Кайтесь, сейчас наступит новый Иерусалим! Сейчас сойдет на землю разгневанный Отец!

Она своим примером сводила с ума других женщин, которые также принимались неистовствовать в кабачке хлебопеков на рыбном рынке; растрепанные, полуодетые, бегали они по улицам, бились головами о камни, бросались навзничь на мостовую и глядели на небо, скрежетали зубами и царапали себе лицо и грудь; иные молились, иные хохотали, и их гнусные песни смешивались с покаянными псалмами мужчин. То был настоящий сатанинский шабаш.

Проповедь анабаптистов проникла в ряды староверов. Книппердоллинг, безоружный, босой и с обнаженной головой, бегал по укреплениям противоположного берега. Он проповедовал о покаянии. Бургомистр Юдефельд, вне себя от злобы, обнажил уже свой меч, но Тильбек удержал его руку и спас Книппердоллинга.

— Отведите его в монастырскую башню, — приказал хитрый патриций, указывая на Книппердоллинга. — Там он встретит достойное общество и охладит свой разгоряченный мозг!

Юдефельд резко заметил своему товарищу по должности:

— Вы ласкаете злодеев, достойных быть заживо сожженными на костре. Не велика честь разделять с вами общественное представительство!

— Я прощаю вам вашу горячность, — льстиво говорил Тильбек, — но вы не заставите меня действовать насилием. Вы проповедуете жестокость, я хочу мира. Посмотрим, за кем останется победа.

Юдефельд с неудовольствием отошел от него. В это время бургомистру Тильбеку подали бумагу от епископа. Граф извещал, что приближается к городу и надеется скоро вступить в него. Он подтверждал привилегии граждан, если анабаптисты переселятся из города или вернутся в лоно истинной церкви. Епископ просил известить всех граждан о содержании письма. Тильбек сознавал, что, так или иначе, пора было прекратить это необычайное волнение и… разорвал письмо и бросил его в реку. Ни представители города, ни граждане ничего не узнали.

Вдруг в лагере анабаптистов затрещали барабаны, раздались звуки труб, литавр и рожков, точно готовился вспыхнуть бой. Но, вместо многочисленных войск, показался всего лишь один человек, покрытый пеною, полунагой, с налитыми кровью глазами, кричавший изо всех сил: — Горе, горе вам, поносящим нас избранников Духа! Мы возвещаем вам мир вместо вражды! Мы молимся о вас, чтоб Небо вас просветило! А знаете ли вы, что случится, если вы не захотите примириться с нами? — Тогда наступит конец мира. Кайтесь! Спасайте души ваши!

Ян Бокельсон, так странно изображавший из себя вестника мира, отдохнул немного, подозвал к себе нескольких из своих приверженцев с белыми флагами в руках и продолжал более спокойно:

— На что нам свобода тела, если души наши лежат в оковах? Вы, лютеране, притупившие душу, вы заслуживаете того, чтоб епископ надел на вас тяжелые цепи! А вы, паписты, достойны вражды евангеликов, потому что вы еще ревностнее ратуете против свободы веры! Но из-за вражды и ненависти гибнет царство! Что случилось с лягушками, избравшими себе в цари аиста? Какая участь постигла голубей, вступивших в союз с ястребом? О, мужи Мюнстера, страшитесь вражды, страшитесь коварства лукавого епископа! Но более всего страшитесь гнева Отца Небесного, который не любит кровопролития и братоубийства! Послушайте, что скажут нам герольды мира!

Посланцы анабаптистов смело пошли навстречу бургомистру Тильбеку, и мирные переговоры начались в лагере староверов. Тильбек и его друзья склоняли народ и совет на сторону новых пророков, и еще ранее полудня между противниками был заключен договор. Он гласил: каждый может верить так, как ему нравится; анабаптистам не запрещается отправлять богослужение по их обычаям; всем недовольным договором разрешается выселиться из Мюнстера со своими родственниками и имуществом, но не разрешается брать в дорогу жизненные припасы.

Мир был отпразднован залпом из всех находившихся в городе пушек; епископ, стоявший уже у ворот, в горе и гневе повернулся к городу спиной, так как бледные каноники и огорченный воевода фон Вольбек привезли ему известие о том, какое поражение вновь нанесено было его надеждам.

За примирением последовали новые беспорядки. Недавние враги обнимались и братались; пророков торжественно носили по улицам; восторженные женщины снова видели небеса отверзтыми и полными видений.