Царь Сиона - Карл Шпиндлер

Мета прибегла, для собственного спасения, к отважной лжи.

— Я уже крестилась! — вскричала она, не задумываясь.

Услышав ее слова, Елизавета вышла из оцепенения и со своей стороны добавила:

— Я тоже крестилась, да и Анжела также.

— Не лги! — вскричала та гневно, но ее слова были заглушены объятиями Гардсвикши, которая шептала ей, прижимая ее к своей груди:

— Овечка моя чистая, пусть ни одно пятнышко срама не запятнает тебя!

Между тем неистовые просветители все упорнее наступали на безутешную старушку, требуя, чтобы она покорилась и тем избегла и земной, и вечной смерти.

В конце концов доведенная до отчаяния вдова, чувствуя, что последние силы оставляют ее, вскричала вне себя:

— Мне не уйти от вас, исчадья ада, но пусть ваши руки не прикасаются ко мне! Обещайте мне что я, и мой дом, и имущество мое останемся в безопасности и нетронутыми.

— Наше слово крепко, даем подписку и клятву, — промолвили торжественно проповедники.

— Так крести же меня, баранья башка, — заикаясь от гнева и огорчения, продолжала кричать Вернске. — Крести меня во имя дьявола: во имя Господа я уже крещена!

С поразительной расточительностью вылил Юлиус Фризе целую чашу воды на голову Вернеке и пробормотал обычную формулу:

— Да возродишься вновь Христовым крещением! Един Бог, едина вера, едино крещение!

Роттман обнял упорствующую вдову, как сестру во Господе, а свидетели пропели подходящий стих из сборника песнопений Нового Иерусалима.

— Тронемся и пойдем из дома в дом спасать язычников! — предложил затем Роттман.

И просветители, с той же смехотворной кичливостью, с какой вошли в дом, высыпали на улицу.

Старушка была ни жива, ни мертва; ее спутницы, видя, как сильно потрясена она, не посмели проронить слова. Казалось, сам дьявол только что покинул комнату и адский чад еще спирал дыхание.

По лестнице между тем взад и вперед сновали толпы народа; незнакомые лица заглядывали в дверь и даже в конце концов бесцеремонно ввалились в комнату. Какой то толстяк и с ним долговязый детина, с желтым оттенком кожи и черными, прямыми прядями ниспадающими волосами, одетый в платье духовного лица; потом несколько старых и молодых женщин, подростков и малолетних детей; конюхи и служанки с тюками на плечах, с узлами на головах, — все они предстали перед владелицей дома.

— Ты одна в этом этаже? — спросил толстяк в полудворянском, полукрестьянском платье. — Отвечай: ты здесь одна живешь?

— С племянницей, — отвечала удивленная Вернеке, забыв про свое горе. — Я вас не знаю. По какому праву вы задаете мне такие вопросы?

— Я гограф[39] Шоппингена! — с важным видом отвечал вопрошавший. — А это мой двоюродный брат Берендт Крехтинг, пастор из Гильдегауза. Мы намерены всей компанией поселиться в твоем доме: тебе ведь с девчонкой достаточно места и в этой комнате.

Слуги сбросили поклажу на пол, а пришлые женщины и дети шумливо размещались по комнатам. Вернеке и ее приятельницы не верили своим глазам.

— Разве вы имеете какие-либо права на мой дом? — спросила Вернеке.

— Господь призвал сюда потомков Иакова, — отвечал пастор Крехтинг, — и все в Новом Иерусалиме должно быть разделено между ними поровну. Разве они для того пришли сюда из Брабанта и Фландрии, из Фрисландии и Оснабрюка, из Саксонии и Франконии, чтобы не иметь ни кола ни двора? Они найдут здесь все, что покинули в землях Исава. Так значится в воззвании.

— Здесь и на двадцать человек хватит места, — тараторили женщины пришельцев.

— Шоппингенцы остановились внизу, в гостинице, и выбросили хозяина за двери, потому что в новом Сионе должно царить благоговение, а не обжорство и пьянство, — сказал гограф, приведший в Мюнстер чуть не все население своего городка.

Вдруг двери прихожей раскрылись с таким треском, точно их сорвали с петель, и целая свора огромных охотничьих собак ворвалась в комнату; за ними появился Герлах фон Вулен под руку с каким-то незнакомым дворянином; каждая складка лица его выдавала беспутного кутилу и мота. Шествие замыкали несколько негодных слуг в железных панцырях, с самострелами и орудиями для охоты.

— Здесь ты будешь жить! — кричал Герлах, точно полный хозяин дома. — Этот дом обширен и, насколько я знаю, в нем живет только одна старая матрона, а с нею нечего церемониться.

— Однако зачем тут эти люди? — спросил чужестранец, Вернер фон Шейфорт. — Здесь стоит гуденье, точно в улье.

— Дорогу, вон отсюда, к черту всю шайку! — наскочил Герлах на гографа и схватился за широченный меч, торчавший наподобие метлы.

— Я гограф из Шоппингена! — заорал в свою очередь полукрестьянин. — А это мой двоюродный брат, пастор Крехтинг…

— Молчать, разрази меня гром! Прах побери гографов, прах побери проповедников! — кричали дворянчики. — Нам нужно место, к черту!

Слуги с треском бросили на пол оружие и охотничьи приспособления.

— Мы не уйдем; мы первые заняли место. Попробуйте-ка нас выгнать, нимвродовы дети и отпрыски дикого Исава! — гремел, точно с проповеднической кафедры, Крехтинг.

— Образумьтесь, болваны! — высмеивал их Вернер. — Я сын Иакова в той же мере, в какой и вы его дети. Что я потерял из моего рыцарского имущества, то трижды возместится мне здесь. А потому я хочу, я должен поселиться тут. На поверку выходит, что все углы заняты. Монастыри полны, дома патрициев и изгнанников набиты до коньков крыши, в жилищах духовных лиц царствуют девчонки и слуги, одним словом — мужичье. Там не место дворянину, и если мой друг привел меня сюда…

Я поклялся, что ты будешь здесь жить, и сдержу свое слово! — вскричал Герлах. — Выбирайтесь, язычники, не то я доберусь до ваших спин и отмолочу вас так, что только мякина полетит.

И с этими словами он стал размахивать арапником под носом пастора, а мечом — перед гографом. Те приготовились к обороне. Псы завыли, залаяли и хватали зубами и своих, и чужих; пришлые женщины взывали в окно о помощи.

— Боже, порази его, испепели это нахальное отродье! — молилась в припадке жгучей злобы Вернеке, а ее подруги хранили молчание.

Хоть и сомнительная, но помощь явилась. В разгар сумятицы нежданно-негаданно показался в дверях Бернгард Книппердоллинг. Его глаза светились чувством самоудовлетворения, в каждом слове, в каждом движении проглядывала неуклюжая величавость. За ним шла толпа гильдейских мастеров и городских прислужников, и среди них даже городской палач в зеленом одеянии; их сопровождала галдящая кучка черни и солдат.

— Что такое? Кто кричит? Кто умоляет о помощи? — разразился громом Книппердоллинг, а городские прислужники кричали, расчищая дорогу:

— Господин бургомистр! Вновь избранный бургомистр! Начальство!

Порядок наконец был восстановлен. Обе партии жаловались и выгораживали себя. Книппердоллинг глубокомысленно выслушал их и возвестил:

— В доме Отца моего жилищ достаточно. Легче тысяче нищих найти место под одной кровлей, чем богачу войти в Царствие Небесное. Любите друг друга, ладьте друг с другом, живите в мире, пока Господь не скажет вам: «Весь мир принадлежит вам, его наследуют смиренные».

Заметив, однако, что его мудрые речи возбуждают во всех неудовольствие, он добавил, яростно потрясая своей цепью:

— Кто не повинуется, будет наказан плетью. Ты слышишь, Марк?

Зеленый кафтан поклонился, и Книппердоллинг продолжал:

— Все равны перед Богом; он не знает ни дворян, ни слуг, а ведает лишь христиан и язычников.

Угроза заставила умолкнуть глухой ропот. Глава города устремил на старую хозяйку гостиницы «Роз» и ее спутников пронзительный взгляд. Затем он продолжал:

— Едва успел народ Израилев удалить слабого Тильбека от кормила правления, злого Юдефельда отправить в ссылку, а верных мужей, Книппердоллинга и Киппенбройка избрать в свои представители, как уже меня оглушают шумными, терзающими мое родительское сердце бесчисленными жалобами. Изгнанные язычники бесовским колдовством смутили дух и разум народа. Да пропадут они! Разве я не вижу перед собой дочь, отрекающуюся от своего отца, жену, гнушающуюся мужем и поднявшую на него руку? Анжела, Елизавета Гардевик, вернитесь к исполнению ваших обязанностей, я вам приказываю это! Ваш отец, ваш муж простят вас, только вернитесь. Я не потерплю, чтобы там царила вражда где место единению.

— О, моя Анжела, о Елизавета! — стонала Вернеке, обнимая их. — Последуйте их призыву, оставьте меня. Пусть ваша жизнь и ваша свобода не попадут во власть этих жестоких людей!

Книппердоллинг обратился к своим телохранителям:

— Торрентин, отведи эту раскаявшуюся грешницу к ее мужу! Герлах фон Вулен, будь спутником этой сокрушенной дочери до дома ее отца!

Торрентин, еще сравнительно молодой горожанин с грубыми манерами, приблизился к госпоже Гардевик. Она оттолкнула его руку. Торрентин шепнул ей: