Царь Сиона - Карл Шпиндлер

Ротгер покачал головой и печально ответил:

— Бегите, если хотите, за этими комедиантами. Я предпочитаю остаться здесь и похоронить этот труп. Бедный сирота, я буду думать, что хороню свою мать.

Глава V. Победа в Израиле

Бокельсон без труда разгадал, по речам Маттисена и по выражению его лица, когда тот шел за последователями пророка в Мюнстер, что в душе его, вместе со стремлениями в царствие Христово, уживались и другие вожделения. Властолюбие, зависть, любовь к роскоши волновали его порочное сердце. А так как те же вожделения волновали и Иоанна Лейденского, то нельзя было рассчитывать на продолжительное и прочное согласие между обоими пророками. Ян сознавал это, сознавал и свое духовное превосходство над грубым гарлемским булочником; но рассудок и присущая ему трусость побуждали его до поры до времени идти с соперником рука об руку, хотя цели того и другого были совершенно различны. К тому же все, что пришлось теперь видеть Бокельсону было для него так ново, неожиданно, казалось ему таким необычным и невероятным, что он не мог еще остановиться на выборе средств.

В самом деле, события, разыгравшиеся перед ними, превосходили все самые смелые их мечты. Маттисен, бедным изгнанником покинувший родину, Бокельсон, с позором и стыдом прогнанный из Оснабрюкера, возвращались теперь триумфаторами на руках ослепленной черни.

Город сгорал от нетерпения, терзаясь желанием осуществить безумные мечты своих подстрекателей и проповедников. Судя по многим знаменательным признакам, в будущем можно было ожидать богатой жатвы.

Уже настала ночь, когда чужеземцы вступили в ворота Мюнстера. Их спутники ликовали, факелы и фонари освещали им путь; но этот уличный шум относился не к ним; лишь изредка кое-кто из бежавших останавливался ненадолго перед ними и мельком их оглядывал. По-видимому, другое, более важное обстоятельство взволновало население Мюнстера. Вооруженные люди бежали по улицам, пушки были расставлены на всех площадях, повсюду стояли часовые, цепи запирали каждый проход; Ринальд не узнавал своего родного города.

Соломенные венки спускались с некоторых домов, и толпившаяся перед ними чернь свистала и богохульствовала:

— Го, го! Глядите, тут живут идолопоклонники, приверженцы Рима. Го, го! Вот притон лютеранских лицемеров и ханжей! Выходите! Вы, пожиратели Бога, мы вам покажем, что такое миропомазание! Выходите же, некрещенные язычники!

— Который час? Который час? — спрашивали другие из мечущейся толпы. — Еще только десять часов? Значит остается еще два часа до его разрушения? Как? Он сказал, что оно наступит в полночь?

— Кто? Что? — взволнованно спросил Ринальд и остановил одного из бежавших мимо. — Что такое разрушится?

— Женский монастырь Ибервассер. Это предсказал Роттман, — грубо ответил спрошенный, вырвался и побежал по направлению к монастырю.

Толпа монашек из монастыря Ибервассер, с циничным видом разгуливавших в изодранном монашеском одеянии и в мирских лохмотьях, столкнулась с апостолами и их спутниками.

— Куда вы направляетесь? Зачем поворачиваете за угол? Тут живут католики. А какой ваш боевой клич?

— Свет и свобода! — ответил им Ринальд и ворвался в толпу.

— Да, да, так, так! — вторили монашенки. — Вы из наших, ступайте за нами, мы вам укажем путь.

Взявшись за руки и приплясывая, они пустились в дальнейший путь.

— Христос! Христос! — возглашали из окон противники анабаптистов свой боевой клич. — И стрелы свистели во мраке ночи.

— На площадь, на площадь! — настаивали спутники Яна и Маттисена.

Многочисленные факелы и смоляные бочки разливали по площади целое море огня. Среди мечущейся толпы расположились вооруженные люди. Пушки, ядра, кучи оружия загромоздили широкую улицу. Под аркой большого дома стояла красавица Гилла, в беспорядочном одеянии, с распущенными волосами, с возбужденным лицом, и говорила народу с необычайным воодушевлением:

— Упорствующий в своем безбожии будет наказан мечом за то, что не покаялся в духе. Кто дерзнет предстать перед Отцом, не имея на челе своем знака истинного крещения? Креститесь вторично, дайте смыть с себя клеймо богохульственного первого крещения. Кайтесь, спешите! — Через три дня — конец миру, и горе вам тогда! Разве вы не видите на небе вооруженного всадника, с обнаженным мечом в руке! Горе, горе вам, сынам и дщерям Мюнстера!..

Толпа поглядывала с любопытством то на небо, то на ораторшу. Гилла чувствовала, что уже теряет силы.

— Унесите ее, эту священную дщерь Нового Союза! — раздался властный, грубый голос из толпы, посторонившейся, чтобы дать дорогу своему любимцу, Книппердоллингу, приближавшемуся к ним с возбужденным лицом и воспламененным взором в сопровождении Бернгарда Роттмана. Бледное лицо последнего было страшно искажено, вследствие сильного напряжения от продолжительных речей и пения. Вокруг раздались хриплые голоса проповедников, заглушавшие немецкие церковные песни. Всякий, у кого была алебарда в руке, пел свой псалом.

В этом бешеном вихре Роттман, Книппердоллинг и некоторые другие предводители анабаптистов столкнулись с пророками из Голландии. Хотя Роттман и сам был удивлен тем, как быстро исполнилось его легкомысленное предсказание, но он принял своего ученика, или уже учителя, Бокельсона из Лейдена, и гарлемского апостола смиренно и с благоговением; беспокойный бред Маттисена и странное его поведение нашли себе многих последователей в партии анабаптистов.

— Мир вам, посланцы Бога! — торжественно провозгласил Роттман. — Близок день спасения, помогите ускорить его наступление. Язычники с оружием в руках стоят на кладбище Ибервассер, исповедующие же Отца заняли эту часть города. Базарная площадь и ратуша за нами: кто победит нас, если вера наша крепка и тверда? Горе им, желающим нашей погибели! Мы приготовим им участь, которую они предназначали нам!

— Святые мужи, почтите дом мой своим посещением! — крикнул Книппердоллинг. — Совет Израиля соберется у меня. Направьте на путь истины наше совещание вашим разумом, просвещенным от Бога.

— Что нам будет внушено Духом Святым, то узнаете и вы, наши братья! — хвастливо отвечал булочник. Ян Лейденский, однако, добавил:

— Сила за Господом, но она еще щадит язычников. Прекрасна сила, но покаяние и прощение еще прекраснее!

По первым же речам пророков определилось и их положение. Маттисен прослыл сейчас же вожаком насильственной, непримиримой партии; более человечные, медлительные, осторожные и трусливые признали с этой минуты вождем своим лейденского портного.

Собрание в доме Книппердоллинга было многочисленно. Жена торговца сукнами должна была приветливо принимать вождей восстания, хотя в душе и негодовала на непрошеных посетителей; дочь же ее Анна разносила кушанья и напитки, расточая вокруг себя задорные взгляды и легкомысленные улыбки; она была тоже возбуждена, но возбуждена радостно. Она рисовала в своем воображении, что большой и богатый город уже во власти ее отца, сама же она занимает первое место среди мюнстерских горожанок. Она мечтала о том, как Дивара, несмотря на свою красоту, стала бы тотчас ее подругой, а пророчица Гилла и так была ей родня.

С тех пор как Гелькюпер отстал на улице от Ринальда, чтобы присоединиться к своим старым друзьям, студент остался один. Никто не обращал на него внимания, как вдруг он в числе входивших и выходивших из дома Книппердоллинга заметил человека, один вид которого заставил его содрогнуться. То был Людгер.

Художник тоже узнал его и обратился к нему по-прежнему сердечно, но грубовато. Он громко воскликнул:

— Черт побери!.. — Я не то хотел сказать… Приветствую тебя, Ринальд. Тут распустили слухи, будто тебя обезглавили, четвертовали или сожгли… Прости Господи, я чуть было опять не произнес проклятия!.. Ты из наших? А что, разве я не предсказывал, что ты этим кончишь?

— Мне все кажется, что я попал в чужую мне страну, — ответил Ринальд, потирая лоб. — Слух и зрение мое как бы заволок туман. Дай Боже, чтобы завтра я разобрался в этом хаосе; из того, что я видел до сих пор, мне мало что нравится…

— Ты, Ринальд, еще ничего не видел. Только в полночь начнется настоящая кутерьма: сперва разрушится женский монастырь Ибервассер, а за ним последует светопреставление: днем позже или раньше, точно неизвестно. Но мы все останемся живы, и Господь снизойдет на землю и будет здесь вождем праведников… Не находишь ли ты этот титул слишком ничтожным?

— Это сказано иносказательно, дорогой мастер, — улыбаясь отвечал Ринальд: — Не будет ни светопреставления, ни сошествия Господа на землю; но из этого смятения вырабатывается новый закон и новое царство.

— Ты ведь ученый, и верно прав… Гм! Гм! Без твоей просвященной особы мне все чего-то недоставало. Я так рад тебя видеть, хотя борода твоя и всклокочена, а круглое лицо твое ужасно исхудало. А мое дитя, Анжела… Анжела… девочка-то моя как обрадуется!.. Погоди… Черт побери, я и забыл ведь! Ах, Боже мой! Она ведь не моя больше, не моя Анжела…