Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

Подтвержденные прокаженные все еще были изгоями общества, но в пятнадцатом веке проказа почти исчезла из Западной Европы. Ее место занял сифилис. Возможно, это развитие gros vérole, ранее известного во Франции, возможно, завоз из Америки,*он появился в Испании в 1600 1493 году, в Италии - в 1495 году; он так широко распространился во Франции, что его стали называть morbus gallicus; а некоторые города Германии были настолько опустошены им, что просили освободить их от налогов.52 Уже в конце пятнадцатого века мы слышим о том, что для лечения этой болезни используется ртуть. Прогресс медицины как тогда, так и сейчас смело бежал наперегонки с изобретательностью болезни.

V. ФИЛОСОФЫ

Хотя век систематизаторов прошел, философия все еще была активна; более того, в четырнадцатом веке она потрясла всю догматическую структуру христианства. Смена акцентов положила конец господству теологов в философии: ведущие мыслители теперь проявляли большой интерес к науке, как Буридан, или к экономике, как Оресме, или к церковной организации, как Николай Куза, или к политике, как Пьер Дюбуа и Марсилий Падуанский. В интеллектуальном плане эти люди не уступали Альберту Магнусу, Фоме Аквинскому, Сигеру де Брабанту, Бонавентуре и Дунсу Скоту.

Схоластика - и как метод аргументации и изложения, и как попытка показать согласованность разума с верой - продолжала доминировать в северных университетах. Аквинский был канонизирован в 1323 году; после этого его соратники-доминиканцы, особенно в Лувене и Кельне, считали делом чести поддерживать его доктрину вопреки всем вызовам. Францисканцы, как лояльная оппозиция, предпочитали следовать за Августином и Дунсом Скотом. Один непокорный доминиканец, Вильгельм Дюран из Сен-Пурсена, шокировал свой орден, перейдя на сторону скотистов. В тридцать восемь лет (ок. 1308 г.) он начал обширный комментарий, который закончил в преклонном возрасте. По мере продвижения он отказался от Аристотеля и Аквинского и предложил поставить разум выше авторитета "любого врача, каким бы знаменитым или торжественным он ни был" - вот философ с некоторым чувством юмора.53 Оставаясь откровенно ортодоксальным в богословии, он готовился к бескомпромиссному номинализму Оккама, восстанавливая концептуализм Абеляра: существуют только отдельные вещи; все абстрактные или общие идеи - это лишь полезные стенографические понятия разума. Друзья Вильгельма называли его Doctor Resolutissimus, противники - Durus Durandus - Дюран Суровый - и грели себя надеждой, что адское пламя наконец-то смягчит его.

Уильям Оккамский был гораздо жестче, но не дожидался смерти, чтобы сгореть; вся его жизнь прошла в жарких спорах, охлаждаемых лишь периодическим тюремным заключением и принуждением времени облекать свой пыл в схоластическую форму. В философии он не признавал никаких авторитетов, кроме опыта и разума. Он страстно отстаивал свои теоремы и поставил на уши пол-Европы, защищая свои взгляды. Его жизнь, приключения и цели были похожи на жизнь, приключения и цели Вольтера, и, возможно, его влияние было столь же велико.

Мы не можем точно сказать, где и когда он родился; вероятно, в Оккаме, в Суррее, в конце XIII века. Еще в юности он вступил во францисканский орден, а около двенадцати лет его отправили в Оксфорд как яркого юношу, который, несомненно, станет светочем в Церкви. В Оксфорде, а возможно, и в Париже, он почувствовал влияние другого тонкого францисканца, Дунса Скотуса; хотя он и выступал против "реализма" Скотуса, рационалистическая критика философии и теологии его предшественника продвинулась на много шагов дальше, до скептицизма, который растворял как религиозные догмы, так и научные законы. В течение шести лет он преподавал в Оксфорде и, возможно, в Париже. По-видимому, до 1324 года - пока ему было еще двадцать с небольшим - он написал комментарии к Аристотелю и Питеру Ломбарду, а также свою самую влиятельную книгу "Summa totius logicae" - краткое изложение всей логики.

На первый взгляд кажется, что это унылая пустыня логической чеканки и технической терминологии, безжизненное шествие определений, делений, подразделений, различий, классификаций и тонкостей. Оккам знал все о "семантике"; он сожалел о неточности терминов, используемых в философии, и проводил половину своего времени, пытаясь сделать их более точными. Он возмущался готическим строением абстракций - одна на другой, как арки в наложенных друг на друга ярусах, - которое воздвигла средневековая мысль. Мы не можем найти в его сохранившихся работах точной формулы, которую традиция называет "бритвой Оккама": entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem - сущности не должны умножаться сверх необходимости. Но он снова и снова выражал этот принцип в других терминах: pluralitas non est ponenda sine necessitate - множественность (сущностей, или причин, или факторов) не должна утверждаться (или предполагаться) без необходимости;54 и frustra fit per plura quod potest fieri per pauciora - напрасно пытаться достичь или объяснить путем допущения нескольких сущностей или причин то, что может быть объяснено меньшим числом.55 Этот принцип не был новым; Аквинат принял его, Скотус использовал.56 Но в руках Оккама он превратился в смертоносное оружие, отсекающее сотни оккультных фантазий и грандиозных абстракций.

Применяя этот принцип к эпистемологии, Оккам считал, что нет необходимости предполагать в качестве источника и материала знания что-то большее, чем ощущения. Из них возникают память (ожившие ощущения), восприятие (ощущения, интерпретированные через память), воображение (объединенные воспоминания), предвидение (спроецированные воспоминания), мысль (сопоставленные воспоминания) и опыт (воспоминания, интерпретированные через мысль). "Ничто не может быть объектом внутреннего чувства" (мысли) "без того, чтобы не быть объектом внешнего чувства" (ощущения);57 Вот эмпиризм Локка за 300 лет до Локка. Все, что мы когда-либо воспринимаем вне себя, - это отдельные сущности - конкретные люди, места, вещи, действия, формы, цвета, вкусы, запахи, давление, температура, звуки; а слова, которыми мы их обозначаем, - это "слова первого намерения" или первичные намерения, непосредственно относящиеся к тому, что мы интерпретируем как внешние реалии. Отмечая и абстрагируя общие черты подобных сущностей, мы можем прийти к общим или абстрактным идеям - человек, добродетель, высота, сладость, тепло, музыка, красноречие; слова, которыми мы обозначаем такие абстракции, - это "слова второго намерения", относящиеся к представлениям, вытекающим из восприятия. Эти "универсалии" никогда не переживаются в ощущениях; они - termini, signa, nomina - термины, знаки, имена для обобщений, чрезвычайно полезных (и опасных) в мышлении или разуме, в науке, философии и теологии; они не являются объектами, существующими вне разума. "Все, что находится за пределами разума, единично, численно едино".58 Разум великолепен, но его выводы имеют смысл только в той мере, в какой они относятся к опыту - то есть к восприятию отдельных сущностей или совершению отдельных действий;