Честь - Элиф Шафак

Столкновение

Лондон, 14 ноября 1978 года

В тот вторник, во время школьного перерыва на ланч, Искендер вел себя как обычно: прикалывался над приятелями, острил, хохотал, ел картофельную запеканку с мясом, вполуха прислушиваясь к болтовне за столом. Ребята обсуждали матч, который должен был состояться на днях: «Челси» против московского «Динамо».

Внезапно к Искендеру повернулся Аршад:

– Эй, приятель, я вижу, ты уже сыт. Может, поделишься со мной своей запеканкой?

Искендер покачал головой:

– Я б-бы поделился, д-да б-боюсь, у тебя б-брюхо л-лопнет.

Разговор мгновенно смолк. Все уставились на него, вытаращив глаза. Никто никогда не слышал, чтобы Искендер заикался. Никто и никогда не видел, чтобы он заливался краской. Мгновение спустя все снова принялись работать языками. Лишь Искендер молчал, не понимая, что с ним происходит.

Вернувшись в класс, он уселся на свое место и уставился в затылок парня, сидевшего перед ним. Он не двигался до тех пор, пока на стол перед ним не упал скомканный листок бумаги. Искендер развернул записку. Кэти предлагала очередную порцию имен.

«Мэгги, Кристи, Хилари. А если будет мальчик – Том».

Несколько минут спустя прилетел еще один бумажный шарик. Кэти спрашивала, что с ним случилось. Искендер накарябал несколько слов и бросил записку ей. Как только урок закончился, он схватил рюкзак и выскочил из школы. Искендер понимал, за подобное поведение его по головке не погладят. Но оставаться в школе он больше не мог. Какое-то время он болтался по улицам без цели. Ему казалось, прохожие с любопытством поглядывают на парня в школьной форме, явно прогуливающего занятия. Искендер направился к автобусной остановке.

В автобусе он прошел на заднюю площадку, не глядя по сторонам. Тяжелый, спертый воздух, казалось ему, был насквозь пропитан печалью. На задней площадке люди стояли, толкая друг друга, хотя в середине автобуса оставалось много свободных мест. Присмотревшись, Искендер понял почему. В центре в полном одиночестве восседал какой-то сумасшедший бродяга, грязный, заросший щетиной, красноглазый. Бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, он снял растоптанные ботинки и принялся массировать свои заскорузлые мозолистые пятки так бережно, словно они были величайшей ценностью на свете. Зловоние, исходившее от его ног, было таким густым, что казалось осязаемым.

Подчиняясь внезапному импульсу, Искендер прошел в середину автобуса и плюхнулся рядом с бродягой. Тот уставился на нового соседа с недоумением. Прочие пассажиры тоже бросали на Искендера удивленные взгляды. Ему было наплевать. Теперь, когда он начал заикаться, его тоже можно отнести к категории дефективных.

Автобус резко повернул, и Искендер увидел собственное отражение в противоположном окне. Лицо его было бледным и непроницаемым. Выглядел он намного старше своих шестнадцати лет. Ему вспомнилась занятная книжка, которую он прочел недавно, – там главный герой, детектив, периодически совершал путешествия в собственное будущее. Может, с ним тоже случилось нечто подобное и он видит сейчас будущего Искендера.

Мысли его снова вернулись к заиканию. Может, причина в том, что он подхватил какой-нибудь вирус? Мама наверняка знает, чем тут можно помочь. Она приготовит целебный травяной чай, которой смягчит ему горло и развяжет язык. А если мама не сумеет его вылечить, надо написать тете Джамиле. Мама ведь всегда хвастает, что ее сестре-двойняшке известен тайный язык растений. Убедив себя в том, что исцеление возможно, Искендер откинулся на спинку сиденья. Любовь к матери согревала ему сердце. Дядя Тарик выдумывает всякую фигню. Наверное, было бы здорово совершить путешествие во времени, решил Искендер. Вернуться в раннее детство. В ту пору, когда не было ни Юнуса, ни Эсмы. И любовь матери принадлежала ему безраздельно.

Когда автобус прибыл в Лондон-Филдс, настроение Искендера существенно улучшилось.

– Похоже, этот парень куда-то спешит, – провозгласил бродяга, обращаясь к пассажирам автобуса так фамильярно, словно они были его лучшими друзьями.

Неплохо было бы заткнуть этому психу глотку парой хлестких словечек, но сейчас Искендер предпочел промолчать и ограничился тем, что вперил в бродягу грозный взгляд.

– Давай, малец, пошевеливайся, – не унимался тот. – Не заставляй мамочку ждать.

Стоило Искендеру услышать эти слова, по спине у него пробежал холодок. Провожаемый хохотом бродяги, он выскочил из автобуса. В половине четвертого Искендер был у дверей своего дома на Лавендер-гроув и звонил в колокольчик.

Элайас сидел один в гостиной с зашторенными окнами, когда до него донеслись шаги у входной двери.

– Я хочу посмотреть, как ты живешь, – сказал он неделю назад, сознавая, что пересекает невидимую линию.

– Зачем?

– Дорогая, ты же видела, как я живу. Видела мою квартиру, мои домашние растения. А твоя жизнь остается для меня тайной за семью печатями. Я даже не могу представить, чем ты занимаешься у себя дома, ведь я никогда там не был. А мне хочется, чтобы, когда тебя нет рядом, перед глазами у меня стояла отчетливая картина.

– Картина? – растерянно переспросила Пимби.

– Ну да. Воображаемая картина, не фотография. А для того чтобы дать пищу воображению, я должен побывать у тебя дома. Всего на несколько минут. Не бойся, я прошмыгну тихо. Никто не заметит. Разве это нельзя устроить?

– Можно, – кивнула Пимби. – Только на пять минут, не больше.

В тот день, когда дети были в школе, Элайас вошел в дом на Лавендер-гроув. Стоило ему переступить порог, он начал сожалеть о своем поступке. Пимби не хотела, чтобы он сюда приходил, Элайас понял это с первого взгляда. Она согласилась на эту авантюру, чтобы сделать ему приятное. И теперь была так напряжена, что вздрагивала от малейшего шороха. А его мучило чувство вины – не только за неуместный визит в ее дом, но и за вторжение в ее жизнь, ставшее причиной стольких тревог. Элайас хотел, чтобы его любовь творила чудеса, но пока она лишь порождала трудности и неприятности. Элайас даже не стал снимать пальто, готовый покинуть дом Пимби по ее первой просьбе.

Так или иначе, он проник наконец в заповедный мир своей возлюбленной и теперь жадно озирался по сторонам. Эта тесная темная квартирка, где Пимби проводит столько времени в одиночестве, – причина того, что она порой кажется балериной, запертой в музыкальной шкатулке, решил он. Взгляд его скользил по шкафам и креслам, по кружевным салфеточкам на кофейном столике. Элайас видел вышивки, сделанные ее руками, сушеные перцы и баклажаны, которые она развесила на окне, видел ее красные домашние тапочки с помпонами. Он впитывал в себя все мельчайшие детали, все краски. Воздух здесь был пропитан запахами, связанными с Пимби: ароматом свежеиспеченных пирогов, чистого белья, корицы и розовой воды. Все это было Элайасу в новинку и в то же время так пронзительно напоминало жизнь его семьи в Ливане, что он едва сдерживал слезы.