Ватерлоо Шарпа - Бернард Корнуэлл

Из Брюсселя прибыли первые гражданские. Они оставляли экипажи у вяза, и в мертвой тишине спускались в долину, где поисковые партии собирали раненых. Вороны терзали белые тела. Какая-то женщина нашла тело мужа; ее рвало. Местный священник, спешивший оказать помощь раненым французам, беспомощно суетился на дороге, зажимая ладонями рот.

Партия Саймона Доггета вернулась в батальон с двумя кадками солонины, мешком хлеба и бочонком рома. Доггет гордо доложил Шарпу, что спер провизию у кавалерии.

— Что будет дальше? — спросил он.

Шарп не мог думать. Казалось, битва притупила все его чувства.

— Думаю, пойдем на Париж, — он не мог допустить, что Император оправится от поражения.

— На Париж? — Доггет удивился, словно не понимал до этого мига, что сотворила армия Веллингтона в этой провонявшей дымом и кровью долине. — Вы и впрямь думаете, что мы пойдем на Париж?

Шарп не ответил. Он смотрел на одинокого всадника, едущего по гребню, перескакивая через длинные темные борозды, оставленные французскими ядрами. Полковник узнал капитана Кристофера Мэнвелла, и пошел ему навстречу.

— Доброе утро, — коротко приветствовал он его.

Мэнвелл прикоснулся затянутой в перчатку рукой к шляпе.

— Доброе утро, сэр. Я искал вас, — он замялся, оглядывая людей Шарпа, перемазанных и изнуренных, неприветливо взирающих на щеголеватого кавалериста.

— Он мертв, — произнес Мэнвелл, решив не разводить далее политесы.

— Россендейл?

— Да. Убит, — при взгляде на Шарпа на лице капитана отразилось сожаление. — Полагаю, вам следовало об этом узнать, сэр.

— Почему вы так решили? — грубовато спросил Шарп.

Мэнвелл растерялся, потом пожал плечами.

— Думаю, он выдал вам расписку? Боюсь, она ничего не стоит, сэр. У него не было ни пенни собственных денег. А тут еще… — Мэнвелл замялся.

— Еще что? — рявкнул Шарп.

— Миссис Шарп, сэр, — Мэнвелл собрал все свое мужество. — Кто-то должен сказать ей.

Шарп резко рассмеялся.

— Только не я, капитан. Она — чертова потаскуха, и гори она хоть в аду, мне до нее дела нет. Прощайте, капитан.

— Прощайте, сэр, — Мэнвелл посмотрел, как удаляется Шарп, потом повернул на дорогу, туда, где — о чем Шарп не догадывался — сидела в своем экипаже Джейн. Мэнвелл вздохнул, и отправился сообщать новости, которые разорвут ее сердце.

Шарп вернулся к затухающему костру, вытащил из кармана долговую расписку и порвал ее в клочья. Все-таки найти простой способ отремонтировать крышу шато не получилось. Развеяв клочки по ветру, он повернулся к своим парням.

— Мистер Прайс!

— Сэр?

— У нас из оркестрантов остался кто живой?

— Да, сэр! Даже капельмейстер есть!

— Так заставьте ленивых ублюдков сыграть что-нибудь! Должны же мы отпраздновать эту чертову победу!

Где-то в долине рыдала женщина. Плач замирал, пока женщина переводила дух, потом возобновлялся — ведь ее муж был мертв. За линией битвы, на ферме Мон-сен-Жан, возвышалась гора ампутированных конечностей, выросшая выше компостной кучи. Бледный хирург вышел на улицу, глотнуть воздуха, а наверху, где раненые офицеры ждали спасения или смерти, метался между забытьем и сознанием д’Аламбор. Мистер Литтл, капельмейстер Личных волонтеров Принца Уэльского, выдал со своими музыкантами не слишком удачную версию «Через холмы и дальше». Знамена, которые возвратили батальону, Шарп приказал развернуть и поставить так, чтобы шелк их осенял разложенных у края могилы убитых.

У могилы плакала женщина. Она была одной из шестидесяти жен, отправившихся вместе с батальоном. Теперь она стала вдовой, но, скорее всего, не пробудет в таком состоянии даже до конца месяца, потому что у солдаток нет недостатка в поклонниках. Еще одна свежеиспеченная вдова, Салли Клейтон, сидела рядом с Чарли Уэллером, и Шарп видел, с каким трепетом юноша держит ее за руку.

— Принеси мне чашку чая, Чарли, — сказал Шарп, — и я произведу тебя в сержанты.

— Сэр? — удивился Чарли.

— Шевелись, Чарли! — Салли уже смекнула, что Шарп предлагает им жалованье сержанта. — И спасибо вам, мистер Шарп.

Шарп усмехнулся. До него донесся крик, возвещавший, что Харпер вернулся из Брюсселя. Ирландец привел с собой собаку Шарпа, и Носатый запрыгал вокруг хозяина. Солдаты смеялись. Шарп оттолкнул пса, выждал, пока Харпер вылезет из седла, потом отвел друга в сторонку.

— С ней все хорошо, — кивнул Харпер. Люсиль заплакала, когда узнала, что Шарп жив и невредим, но обещала Харперу не показывать слез. — И с мальчиком тоже.

— Спасибо, что сделал это для меня.

Харпер хмыкнул. Он уехал в Брюссель еще до рассвета, и теперь впервые мог оглядеть поле боя при свете дня. Лицо его не выражало ужаса. Как и Шарп, он видел подобную картину сотни раз. Они были солдатами, им постоянно приходилось переживать ужас, и поэтому они лучше прочих понимали, что такое ужас. Они были солдатами, и им, как чистильщикам нужников в Лондоне или сиделкам, ухаживающим за заразными больными в богоугодных заведениях, приходилось делать работу, которую более «утонченные» мужчины и женщины считали неподобающей для себя. Они были солдатами, а значит — грязной пеной земли до тех пор, пока тиран угрожал Британии, и вдруг превратились в одетых в красные мундиры героев и чертовски хороших парней.

— Сохрани Господь Ирландию, но мы тут проделали чертовски славную работенку, — произнес Харпер, оглядывая долину.

Шарп молчал. Он смотрел за поле боя, туда, где солнце освещало нетронутые огнем деревья, и где летний воздух был чист и прозрачен. Безоблачное небо обещало прекрасный день для сенокоса, или для влюбленных, которые станут бродить по тенистым лесами и отдыхать среди зеленых кущ на берегу потока. Наступал прекрасный летний день на границе с Францией, и на свете царил мир.

Историческая справка

Воистину все висело на волоске: «никогда ранее не видел, чтобы все висело на столько на волоске», — признался герцог Веллингтон на следующий день после битвы, а Наполеон еще заметил: «всего лишь наступали, как всегда, в колоннах, и как всегда, были отброшены».

Возможно, сам герцог счел бы это достаточным для отчета о битве при Ватерлоо, поскольку славился краткостью своих посланий и нелюбовью к писателям. Писатели, как признался он на склоне лет, раздражали его. Одному из них, обратившемуся к герцогу за помощью в деле написания книги о битве, тот резко посоветовал бросить это дело: «вы должны понимать, что никогда не сможете написать достойный труд». Другому, столь же окрыленному писаке, Веллингтон обескураживающее заявил, что историю битвы можно пытаться описать не с большим успехом, чем историю танца.