Ватерлоо Шарпа - Бернард Корнуэлл

Английские сабли взломали каре. Этим всадникам удалось то, что не получилось у всей кавалерии Франции: они взломали каре. За это они платили дорогую цену, но теперь их ничто не могло остановить. Это была победа. Даже лучше чем победа. Это была месть, и опьяненные конники молотили саблями по медвежьим шапкам и, заставляя коней перешагивать через мертвых, кромсали живых на части своими клинками. Пруссаки давили слева, британцы шли через долину, и Императору, чьи Орлы пали, оставалось раствориться в сумерках.

Только «иннискиллинги»[19] не двинулись с места. Те из них, кто не был убит, были ранены, потому что ирландцам досталось удерживать самую слабую из позиций в выстроенной герцогом линии, и они стояли до последнего. Их косило шеренгами, но они не отступили, и вот теперь праздновали победу. Погибшие лежали ровными рядами, словно в строю, а среди клочьев дыма все так же реяли их знамена. Выжившие смотрели на долину, залитую кровью и огнем, на этот кусочек ада — на поле боя.

Эпилог

Раненые лежали под затянутой дымкой луной, а уцелевшие, измученные до предела, спали. Ночь была теплой. Легкий западный ветерок сносил пороховую гарь, но запах крови не выветрится из земли за много недель. Во тьме сновали мародеры. Для бельгийской бедноты любой хлам представлял ценность, будь то пробитый пулей нагрудник кирасира, сломанный палаш, пара обуви, седло, штык, даже клок ткани. Они раздевали мертвых и добивали раненых из стремления завладеть их мундиром. Раненые лошади жалобно ржали, ожидая смерти на этом поле, кишащем ворами и убийцами. Несколько костров мерцали среди картин побоища. Более сорока тысяч убитых и раненых лежало в долине, а живые не в силах были пошевелиться.

Лорд Россендейл так и лежал в долине, то приходя в сознание, то теряя его. За ночь боль несколько стихла, но помутился и разум. Он бредил. По временам галлюцинации доставляли ему ощущение счастья, но вдруг по груди его засновали чьи-то руки, лорд застонал и попытался сбросить цепкие пальцы, доставившие ему такую боль. Женский голос приказал ему лежать тихо, но лорд Джон застонал — боль была нестерпимой. Женщина — селянка из Ватерлоо, пыталась вытащить из под него плащ. Ее дочь, девочка лет восьми, стояла на страже, приглядывая за часовыми, старавшимися остановить грабеж.

Лорду Джону показалось, что женщина — это Джейн. Он был слеп, и не знал, что еще ночь, ему казалось, что сейчас утро, и Джейн нашла его. Он заплакал от радости, схватив ее за руку. Женщина выругалась — она не ожидала встретить столь несговорчивую жертву. Выхватив десятидюймовый нож, которым резали свиней, крестьянка замахнулась.

— Лежи смирно! — приказала она по-французски.

— Джейн! — воскликнул он.

Испугавшись, что шум привлечет внимание часовых, женщина с силой полоснула по белевшему в темноте горлу. Брызнула кровь. Лорд Джон захрипел, разевая рот, как вынутая на берег рыба, потом стих.

Женщина взяла плащ с богато расшитыми эполетами, но оставила сорочку, так как та была слишком измазана кровью. В кармане плаща нашелся кусок грязной веревки, которым она перехватила узелок с награбленной одеждой. За южным гребнем, там, где небо затягивал дым костров победителей, заухал филин.

Личные волонтеры Принца Уэльского спали на хребте, который обороняли. Питеру д’Аламбору отняли ногу, так что еще оставалась надежда на его выздоровление. Рядовой Клейтон был убит — заколот императорским гвардейцем прямо в миг победы. Чарли Уэллер выжил, как и полковник Форд — но последнего отослали в Брюссель, и был большой вопрос, захочет ли он жить дальше. Гарри Прайс оказался старшим среди уцелевших офицеров, и Шарп назначил его майором, а Саймону Доггету пожаловал капитана, но предупредил обоих, что сутяги из Уайтхолла могут не утвердить их в новых званиях. Человек может сражаться, проливать кровь и вписывать страницу в историю Британии, но последнее слово всегда остается за сволочными толстозадыми ублюдками из Уайтхолла.

Шарп проспал около часа, потом проснулся и уселся у костра, который развел из обломков пики и спиц из разбитого колеса лафета. Рассвет наступил рано; серый свет разогнал мародеров и означал открытие пиршества чернокрылых стервятников. Было душно, день обещал стать жарким. На западе на фоне неба мерцала путаница огней прусских бивуаков. Где-то за хребтом рожок пропел побудку, другие трубачи подхватили сигнал, эхом ему отозвалось пение петухов в окрестных деревнях.

— Какие будут приказания, сэр? — глаза у Гарри Прайса были красные, словно он плакал, хотя скорее всего это было от усталости.

Шарп чувствовал себя усталым и опустошенным, ему было трудно подумать даже о простейших делах.

— Мне нужен достоверный список потерь, Гарри. Выдели сержанту Хакфилду поисковую партию: пусть соберет мушкеты и другое пригодное имущество. — Время после битвы идеально подходило для удовлетворения нужд батальона в снаряжении. — Нужна еда. Кто у нас охраняет пленных?

— Сержант Райан.

— Прикажи ему отвести ублюдков в тыл бригады. Если их не примут, пусть отпустит их на волю, забрав обувь и ремни.

— Сержантов-то не хватает, — предупредил Прайс.

— Я позабочусь об этом, — Шарп повернулся, и увидел обнаженные тела убитых, белевшие на фоне обгоревшей ржи. — И начинайте копать могилу, Гарри. Большую.

— Есть, сэр.

Солдат принес Шарпу дымящуюся кружку чая, и тот пил, задумчиво глядя на долину. Из руин Угумона и Ла-Э-Сента еще тянулся дымок. Шато выгорело полностью, только обгоревшие стропила виднелись над закопченными каменными стенами; коридоры Ла-э-Сент были забиты трупами. У подножья склона пережившая лошадь с перебитыми задними ногами жалобно ржала, зовя на помощь.

Вниз стали спускаться солдаты. Кто-то направлялся хоронить мертвых, кто-то искал добычу. Один нашел французскую ленту, привязанную к эфесу, ее блеск зачаровывал и манил. Солдат решил, что это будет хороший подарок для его девушки. Другой выудил из лужи полузасохшей крови кисточку для бритья с серебряной ручкой. Над трупами вились мухи. Пехотинец старательно собирал в колоду карты, разлетевшиеся вокруг тела убитого вольтижера. На ветру трепетали страницы запачканной кровью книги. Глухо звучали пистолетные выстрелы: люди избавляли лошадей от затянувшихся мучений. Группа кавалерийских офицеров, чьи пестрые мундиры резко выделялись на сером фоне рассвета, рысили вниз по склону вдоль цепи тел, отмечающих путь британской конницы от славы к поражению.

Из Брюсселя прибыли первые гражданские. Они оставляли экипажи у вяза, и в мертвой тишине спускались в долину, где поисковые партии собирали раненых. Вороны терзали белые тела. Какая-то женщина нашла тело мужа; ее рвало. Местный священник, спешивший оказать помощь раненым французам, беспомощно суетился на дороге, зажимая ладонями рот.