Страсти по Фоме. Книга 1 - Сергей Викторович Осипов

этим, с появлением толстяков, в баре стало происходить что-то невообразимое. Странные гости вдруг обвесились светящимися спиралевидными гирляндами, вооружились слепящими трезубцами и преобразились неземной красотой. Отовсюду — с потолка, стен, из-под столов понеслись длинные трассирующие искры, словно произошло повсеместное короткое замыкание. Концы гирлянд и трезубцев пришельцев взрывались ослепительными молниями, шарами и звездами. Или они были лишь в глазах изумленного Леши? Во всяком случае, ему казалось, что в помещении родного заштатного бара началась настоящая гроза, только без дождя. Свежо и опасно запахло озоном. Кроме того, то ли с испугу, то ли для острастки, затрещали выстрелы некоторых не успевших уйти клиентов. Стало совсем не до смеха, от барной стойки летела во все стороны щепа…

— Ложись! — крикнул Фомину кто-то, но было поздно.

Сразу несколько молний, звезд, спиралей и еще черте чего сошлись над ним и взорвались со страшным грохотом. Он опять полетел в какую-то ужасающую пустоту, теряя руки, ноги, превращаясь в светящийся поток среди множества других таких же потоков…

— Куда делся труп?!

Ему что-то говорили, но пока не ударили по лицу, слова словно утратили свое значение, и смысл их до него не доходил.

— Куда ты дел труп бармена, я тебя спрашиваю, фуфел?!

Действительность ворвалась в сознание ошеломляюще.

— Вась, ну ты не стой, как соска на Тверской! Я че один буду спрашивать?!

Вопрос Васи пришелся по ключице, Фомин застонал. Новый вопрос. Боль прошила всю правую половину тела и занозой застряла в голове. Сквозь боль доходили слова: кто-то ругался, что Фомину повезло, что сегодня день рождения чьей-то клавы, причем клава звучало как имя нарицательное, как шалава, например, потому что жена по поводу дня рождения клавы упоминалась как цитадель зла.

— Брось это в камеру, пусть подумает до утра. Только пакет с головы сними…

Фомин судорожно вдохнул открытым ртом и увидел расплывшееся пятно тучного мента, потом стал различать мокрые разводы на его форменной рубахе, резкий запах пота и звезды на погонах. Он сидел на стуле, в наручниках, закинутых за спинку стула для устойчивости. В комнате было жарко, старший лейтенант тяжело дышал, решая, бить или не бить… на посошок. Он выискивал в лице Фомина хоть какой-нибудь повод и не найдя громко выругался: все приходится решать самому и с задержанным, и со службой, и со стервой-женой. Фомин слушал монолог, опустив голову, боясь шевельнуться, но лейтенант после упоминания жены, в поводе уже не нуждался…

Холодный пол изолятора показался освежающим компрессом после жаркого дня. От тупой боли ныло все тело. Все было настолько нереальным и диким, что он уснул, как потерял сознание, сразу. И во сне к нему пришел Доктор, которого он воспринял как спасителя…

21. Новое кино

В дом кино на премьеру какого-то «нового русского проекта» Фому затащил Ефим. Перед этим они дерябнули «быстрого» и смотрели теперь на все голубым глазом, словно телевизоры. В фойе их встретила Вера, как всегда в стельку такая же, как они. Вокруг нее вились роем солидные папули в бабочках — вопросы, взгляды, руки…

— Сюрприз! — сказал Ефим, выставляя перед собой Фому.

— Фимочка, я тебя обожаю! — воскликнула Вера, просыпаясь.

— Ну, поцелуй же ее, Фома! — загудел Ефим. — Не будь бякой! Ты же видишь, как она тебе рада!

— Поцелуй меня, Андрон! — застонала Вера. — Ну-у!..

И она полезла на него, как на пик Феминизма.

— Так, ребята! — сказал Ефим, осмотрев довольно гомонящую публику. — Вы тут потусуйтесь, а я…

И он исчез в толпе. Фомин остался со стонущей Верой, и что с ней такой взвинченной делать он не знал. Зато она, повиснув на нем, знала.

— Какой ты сладкий! — шептала она ему на ухо.

— Что за фильм, кстати? — спросил он, стараясь сохранить приличия и превратить ее откровенные объятия в нечто среднее: просмотр киноафиши сиамскими близнецами.

— Какой-то исторический порнографический метафизический… не помню, а что?

— А ничего! — ответил Фомин, поняв абсурдность композиции. — Чтобы быть готовым! Слезь с меня!

— Да ты всегда готов, Дрон! — запела о своем Вера. — Как же я с тебя слезу, ты же… эскимо на палочке! Можно я тебя буду звать Дрын? Ты же настоящий Дрын!

— Называй как хочешь, только не хватай!

— Опять ты меня не хочешь?..

Она терлась об него, не обращая никакого внимания на публику и принимать нейтральные позы становилось все труднее, композиционно. К тому же Вера была, как всегда, исключительно хороша, а в своем черном откровенном платье с бриллиантовым колье просто неотразима.

«Настоящее, между прочим!» — похвасталась она между делом.

Где достала?! Ювелирный с Ефимом стуканули?.. На нее обращали внимание, а обратив, забывали на какую премьеру пришли. Вера блистала как черный бриллиант. Она была словно черная пантера перед прыжком, никакого спасения! Но после того, как они с Ефимом загрызли на его глазах водителя машины, подвезшего их из казино, он с трудом заставлял себя целовать ее атласную щечку.

Правда, Вера с Ефимом в один голос утверждали, что они не кушают людей, да и кокаин, кстати, тоже. Все это ему приснилось, да и вообще он странный какой-то: появляется, исчезает! А где рукопись?.. Эти листочки?.. А кто их соберет? А объяснит?.. Ведь в них же никто ни хрена не может понять! Чтобы напечататься, нужно хотя бы подготовить рукопись, а разбирать его почерк на газетах и обрывках Вера сломала глаза!.. Когда он уже начнет работать?!

Появился Ефим.

— Пойдем-ка! — сказал он, и повел их к служебному входу.

— Это со мной! — безапелляционно заявлял он строгим старушкам, прячущимся, казалось, за каждым углом и старушки послушно, как призраки, отступали в тень.

— Фима, куда ты нас ведешь? — капризничала Вера.

— Еще один сюрприз! — обещал тот.

— Мне хватит одного!.. Дроня, давай здесь останемся! —