Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

близки к дому, и которые можно надеяться как-то решить, представляется вполне разумным. Но если отбросить подобные оценочные суждения, то можно сказать, что безразличие к вопросам, представляющим не только местный интерес, отражает ментальную и практическую изоляцию: условия, делающие внешний мир неважным, заставляют человека чувствовать себя бессильным повлиять на него. К концу Второй империи большая материальная вовлеченность переходит в более широкий политический масштаб. Но лишь едва-едва.

Крестьяне переходили в современный мир, но этот переход был амбивалентным и неизбежно неспокойным. Политика продолжала оставаться персонифицированной, и поэтому были программы и политика. В ХХ веке мы не вправе осуждать персонификацию политических вопросов как свидетельство примитивного менталитета. Возможно, это просто отражает реалистичное понимание того, как работает политика. Однако преобладание персоналий над проблемами остается индикатором (пусть и слабым) более ранней стадии развития политики и того времени, когда роль посредников, лидеров и интерпретаторов признавалась с большей готовностью, чем в современной популярной политике. Отчасти потому, что эта роль была объективно выше, а отчасти потому, что менталитет не был приспособлен к абстракции, которая является высшей характеристикой современного мира и сознания.

Персонифицированная политика - это начальный этап современной политики, и выборы февраля 1871 г. очень быстро превратились в символический плебисцит: борьба между Тьером и Гамбеттой, возглавлявшими свои списки во многих департаментах, воплощала главную проблему мира против продолжения войны, но в то же время обеспечивала персонификацию конфликта. Неудивительно, что в этих условиях бонапартизм сохранился как миф, как модель или как движущая сила местных супремаций. Политика, проблемы, правительства были абстракциями. Большинство людей "голосуют за человека", - сообщал полицейский чиновник в Жерсе в 1876 г., - "не обязательно против правительства". Неудивительно, что в 1878 г. одна из республиканских газет с горечью писала, что крестьяне по-прежнему считают Наполеона II ответственным за прекрасные урожаи императорских лет, по-прежнему считают, что во главе страны должен стоять человек, "который должен быть в какой-то степени тауматургом" - целителем и колдуном в трудные времена. Когда крестьяне в Шаранте говорили: "Нам нужен мужчина" и голосовали за Буланже, они, возможно, имели в виду сильного человека, но также и просто узнаваемую символическую фигуру - "человека на коне", не обязательно образ реакции, но нечто конкретное.

Персонификация политики особенно ярко проявилась на местном уровне, где те национальные проблемы, которые все же возникали, становились точками сплочения местных группировок, вражды и интересов. Соперничество кланов и партий соединяло национальную политику с не связанными с ней местными проблемами и навешивало ярлыки, которые легко могут ввести в заблуждение. В восточном Перигоре, где происходило ожесточенное соперничество между двумя великими речными торговыми домами Барбе из Ауриака и Шамфей из Эспонтура, никто не мог не встать на ту или иную сторону. "Надо быть либо за Барбе, либо за Шамфер", - гласила народная поговорка, и национальная политика здесь была мало при чем.

 

Дело не в том, что национальная политика не имела никакого значения, а в том, что, будучи поставленной на службу местному делу, она становилась частью местной политики. Воспоминания о 1793 или 1815 гг. влияли на ориентацию местного клана, а социально-политические интересы выражали себя, тяготея к тому или иному человеку или семье. Согласно одному из анализов выборов 1869 г., голоса избирателей в разных районах Вандеи, как правило, делились не по экономическому признаку, а отражали местный исторический опыт. Консервативный путешественник, писавший о монархистах Карпентраса в 1873 г., заметил, что они ненавидят не столько республику, сколько республиканцев. В верхней Маурьенне "человек наследственно принадлежит к красным или белым, и многие затруднились бы объяснить свои политические убеждения". В Виваре тоже "человек - красный или белый". Революция переосмыслила борьбу между протестантами и католиками; правые и левые продолжали враждовать.

 

Опыт вовлекал человека в традиционные группировки, но почти не менял самих группировок. Белым или красным человек становился потому, что был извозчиком, или потому, что его родственник подвергся жестокому обращению со стороны правительства, а также, возможно, в силу "индивидуального и семейного темперамента". Национальные темы, принятые для местного потребления, позволяли одной властной группе противостоять другой, зачастую очень схожей по богатству и социальному положению. "Не то чтобы человек не пользовался любым случаем, чтобы скрыть за маской политики вопросы личного интереса". Но все знали, что именно это и делается. Так, в 1848 г. маленькая община Мартель (Лот) "с незапамятных времен разделилась на два лагеря", во главе которых стояли "почтенные семьи", один лагерь выступал за "прогресс", другой - обязательно за "сопротивление" ему. Но, как заметил один судья, когда начались волнения в Ле Вигане, расположенном неподалеку, хотя лидеры двух партий могли быть вовлечены в политику, "в рядах это выбор личностей". А в 1853 г. субпрефект Аваллона говорил не только за свой округ, когда язвительно описывал "всю эту внутреннюю борьбу, совершенно лишенную политической окраски, вращающуюся в узком кругу личностей".

Богатый массив официальных отчетов, собранных в период Второй империи и Третьей республики, свидетельствует о том, что политика по-прежнему оставалась местной, а местная политика - личной. "Собственно говоря, политических партий не существует, - сообщал в 1869 г. субпрефект Мирекура (Вогезы), - есть только местные партии". Как и крестьянство Сарты, описанное Полем Буа, крестьяне во всех исследованных мною регионах, от Вогезов до Бретани, оставались равнодушными к национальной политике, их интересовали местные проблемы и местные личности. Префект Вогезов в 1870 г. находил повод для удовлетворения: "Нрав сельской местности превосходен: политические мнения почти совершенно неизвестны". А из Агена: "Общая политика оставляет массы равнодушными". Местные знатные люди оказывали политическое влияние не только потому, что обладали властью, но и потому, что политические вопросы имели для них большее значение, чем для крестьянства; своим простым супротив

 

В 1720 году они были разрушены, и те, кто принял новую приходскую церковь, посвященную Сен-Жаку. Каждая из сторон отказывалась праздновать святого другой стороны, каждая посещала свои кабаре и избегала браков с членами другой группы (Marcelle Bouteiller, Médecine populaire, p. 99).

 

Физическая и экономическая изоляция, в которой они находились, ограничивала альтернативные варианты или доступ к ним, а также навязывала иерархию приоритетов. Чужаки несли странные идеи на странном языке, часто буквально непонятном. Важны были работа, урожай и земля, доступ к ним, к деньгам, к помощи в нужде, и все это было связано с личными отношениями. Как и общее благосостояние общества, судьба которого зависела от строго ограниченного круга лиц - семьи или двух человек. Личная гордость и минимальные средства могли утверждать независимость, но и она была личной, а общее