Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

необходимость в уважении, не нужно было умирать, а достаточно было просто переместиться с одного объекта на другой. Однако множественность авторитетов и их соперничество подтачивали само понятие авторитета.

С самого начала XIX века сельское общество и его иерархия становились все более сложными. Приобретение буржуа национальной собственности, увеличение числа дворян, живущих на своих землях, особенно после 1830 г., рост числа профессионалов и чиновников в небольших провинциальных городах привели к разрушению некогда довольно простой социальной структуры. Это произошло в то время, когда зажиточные крестьяне, обогатившиеся благодаря пресечению феодальных пережитков и возможности приобрести собственность, начали утверждать свое новое социальное положение. По-прежнему близкие к крестьянам, они, тем не менее, стремились обозначить свою дистанцию от них, подражая более высоким социальным группам. Совместная тяжкая жизнь давно установила примерное равенство между крестьянином и его соседями, еще более яркое - между крестьянином и его помощниками, которые делили с ним кров и, если спали в коровнике, чувствовали себя не намного хуже его. Кого объединила бедность, того разделил достаток. До-местик (часть домашнего хозяйства) становился оувьером. В некоторых семьях стали готовить два сорта хлеба: более качественный - для хозяев, которые научились есть из посуды и пить вино, обычный черный хлеб - для наемных рабочих, которые запивали его водой или разбавленным вином. Разница становилась еще более резкой, если зажиточный крестьянин переходил от земли к лошадям или скоту, ибо тогда прекращался общий труд. Работники и их работодатели больше не имели общего расписания. Крестьянин уходил на рынок, где пил и сплетничал. Оставшийся работник возмущался этим, тем более что это нарушало традиционный уклад. Здесь была привилегия. Досуг стал проводиться отдельно, как и работа. Рабочие уходили от общего стола и ели отдельно в конюшне или, в праздник, в кабаре. Повседневные отношения отражали новую напряженность, новые трения, так что к 1884 году на деревенских помещиков, которых раньше сердечно приветствовали их товарищи, теперь смотрели с опаской".

Эта тенденция, свидетельствующая о новом разделении всего крестьянского общества, со временем вывела успешных фермеров в число местной знати. Фермеры тоже могли стать буржуа, особенно когда они начали скупать имущество городских заочных землевладельцев. Они включались в борьбу за политические места (отныне символы статуса и доказательства влияния), соперничали между собой и с другими в муниципальной политике и в борьбе за почести.

Вся эта конкуренция на все более открытом политическом рынке создавала пер- сложности и некоторую путаницу, но в то же время предоставляла меньшим людям возможности.

ния для маневра или, по крайней мере, чувства осторожности и возможности выбора. Это также способствовало повышению их самоуважения. Гюг Лапер, писавший о Берри в 1913 году, отмечал, что крестьянин оставил в прошлом раболепие. Он больше не кланялся городскому хлыщу, любому джентльмену. Правда, в разговоре с вами он по-прежнему использовал вежливые формулы, но когда вы отворачивались, он называл своих свиней "господами" или "дворянами". Возможно, он делал это и раньше, не слыша хозяина (хотя вряд ли бы он осмелился). Новизна заключалась в самоуверенном тоне, в отбрасывании "раболепия", в отказе от отношения к городу.

 

Просто у крестьянина дела шли лучше, да и городских людей он видел больше. Но возможность выбирать среди своих ставленников, видимо, способствовала росту его самоуважения. И дело не в том, что зависимость не сохранялась: на маленького человека по-прежнему давили кредиторы, люди, нанимавшие его на работу или дававшие ему свою упряжку лошадей для вспашки земли, и прежде всего местный землевладелец, дворянин или буржуа - "хозяин земли, жизни, души". Еще на рубеже веков оруженосец из Шанзо в Вандее требовал от своих арендаторов собираться в его замке перед воскресной мессой, шествовать в церковь за его каретой, а затем возвращаться в замок для участия в викторине по дневной проповеди". Интересно то, что такие типы сохраняли свое влияние не столько за счет прямых экономических связей, сколько за счет устойчивых отношений и внимания, как только у сельского избирателя появлялась возможность выбора.

 

Ощутимое присутствие, как в случае с бароном Роштайе, который открыл счет у мясника и булочника для всех бедняков своей деревни близ Сент-Этьена, подкрепляло традиционную лояльность благодарностью. Если у большой семьи хватало богатства и влияния, чтобы построить для общины церковь, дороги, мост, школы, городские часы и телеграф, как это сделали Дампьерры в Казере на Адуре, "это знали, оценивали, ценили все семьи, даже те, кто не был склонен к благодарности". Но в большинстве случаев крупные землевладельцы не жили на своей земле. Они посещали поместье от случая к случаю, передавали свои распоряжения через управляющих и теряли связь с электоратом, который становился все более разборчивым и восприимчивым к уговорам. Местные семьи, нотариусы, солиситоры, ветеринары и особенно врачи, некоторые из которых служили региону на протяжении нескольких поколений, представляли собой альтернативную элиту, которая более усердно занималась культивированием избирателей.

Когда в 1871 г. Леонс де Вогийе, хотя и был избран в Национальное собрание сразу после Тьера по консервативному списку, уступил свое место в Генеральном совете Шера сельскому врачу, он объяснил это возможностями, которые "возбудили все честолюбивые посредственности (нотариусы, врачи, мировые судьи)". Такие люди, по его мнению, "живут ближе к всеобщему избирательному праву и пользуются им для агитации". В глазах Вогтье, как и в его терминах, это было как-то унизительно. Он также не упомянул, как это сделал бы его внук, что врач, о котором идет речь, хотя и был бездарным специалистом в своем деле, но пользовался в своем кантоне большим уважением за многочисленные услуги, которые он оказывал своим согражданам.

Через поколение мы видим, как Мельхиор де Вогийе в 1880-1890-х гг. выигрывал выборы в совет Шера у "маленького деревенского доктора", который в 1904 г. все-таки одержал над ним победу. Друг в письме утешил Вогийе по поводу его неудачи, заверив, что не может быть честного соревнования "между шарлатанами, которые обещают, что государство изменит положение рабочих... и повторяют это 365 дней в году в местной пивной, и частным лицом, которое раз в четыре года говорит им об усилиях, которые они могут предпринять". Дело было не в содержании пропаганды, а в ее интенсивности и постоянстве. Один человек постоянно присутствовал, говорил и с ним разговаривали, другой был доступен лишь периодически. Присутствие создавало узы взаимной доброжелательности, социальные встречи укрепляли эти узы, небольшие знаки внимания и заинтересованная забота льстили самоуважению людей, которые по обычаям, манерам, одежде, воспитанию, а иногда и языку были отдельным классом. Французский язык был языком церемоний, но важно было уметь обращаться к представителям низших классов