Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

имел, и теми, кто не имел, между теми, кто владел землей, и теми, кто ее арендовал (но среди этих последних крупный арендатор вполне мог быть и месье, и буржуа), между подмастерьями-мещанами и безземельными батраками. Подобные группы не вступали в браки - так же, как вступали в брак лесорубы и крестьянские дочери*. Они держались особняком, на танцах и праздниках держались отдельно. Например, в Лораге в 1860-х гг. издольщики и домашние хозяйки танцевали под волынку и придерживались старых традиций, таких как ригадон, а мелкие землевладельцы наслаждались танцами из трех частей.

Оркестр из трубы, кларнета и барабана, и закружились в вальсах, польках и кадрилях "как в городах".

Конечно, богатство было решающим фактором, тем более что богатые и бедные, как правило, были родственниками. В деревенском обществе различались "богатый Бреле" и "бедный Бреле", домен, где разводили скот, и холдинг, где были только коровы, обычный коттедж и замок с верхним этажом и флюгером на руфе, миетта, которой достаточно фамилии, ла Кулод, носящая фамилию мужа, буржуа. В этом доме жили мадам Лепо, сбросившая крестьянскую одежду, и мадам Лепо, торговавшая бакалеей. Социальная иерархия проявлялась и в отношениях между полами. На танцах младший сын среднего фермера не мог танцевать с дочерью богатого фермера, не вызывая восторженных комментариев. Между "большим домом" и остальными существовала пропасть, которую легко можно было узнать по второму этажу, монументальным воротам или другим дорогим украшениям. По сей день, говорит Пьер Бурдье о своем Бигорре, девушки больше смотрят на ворота, чем на мужчину".

Богатство неизбежно влияло на политические расстановки. "Крестьянин Норда - буржуа, - заявляла в мае 1849 г. демократическо-социалистическая ("красная") газета Тюля, - рядом с ним крестьянин Коррезе - почти нищий". Вывод, который можно было сделать, был очевиден. В 1849 г. в окрестностях Тюля крестьяне окрестили консервативный избирательный список Ja liste des riches. Консерваторы крупно проиграли. Во всем Лимузене, по сообщению прокурора Лиможа, крестьяне голосовали за "красных", ожидая "раздела имущества буржуа". Радикальные идеи проникали в деревню, одетую в старую одежду и еще более старые надежды. В этом не было ничего удивительного. Но это следует иметь в виду, интерпретируя их успех.

Однако богатство было далеко не единственным фактором. Прекрасный портрет Оливье Перрена, посвященный Квимперуа, подчеркивает разнообразие классов и рангов (не в марксистском смысле), которые можно найти в бретонских деревнях, особенно различия между теми, кто владел, кто арендовал и кто делил обрабатываемую землю, и внутри каждой группы дальнейшее ранжирование, основанное на древности. "Тщеславие, - писал Перрен, - руководит браками не меньше, чем арифметика", и деревенские аристократы считали унижением жениться не на представительницах своей "касты". Более плебейский остаток столь же осторожно относился к тому, с кем вступал в брак и с кем вообще вступал в связь. Люди смотрели вниз, а не вверх. В 1909 г. лидеры крестьянских союзов в Аллье осуждали крестьянскую иерархию, прежде всего издольщиков, которые эксплуатировали и презирали своих якобы "низших", проявляя "презрение", "гордость" и "высокомерие" к слугам и наемным рабочим, образ жизни которых они часто разделяли. Презрение кажется лейтмотивом классовых отношений: от одной группы к другой, в каждом обществе - небольшой каскад презрения, объясняемого или рационализируемого по самым разным основаниям. Однако столь архаичные установки трудно вписать в современную модель. Сравнительно высокий уровень эндогамных браков во Врайвиле (департамент Эвр) наиболее ярко проявлялся на профессиональной основе: фермеры и ткачи держались в стороне друг от друга, а браки отражали скорее семейные традиции, чем чисто экономические соображения. В Шабли (Йонна) двумя "классами" были мелкие землевладельцы и виноградари, которые разделялись как в политике, так и в интересах. В Лимузене крестьяне презирали простое чесальщики шерсти. В альпийских регионах Филипп Вижье не смог обнаружить четких социальных классов, только различные группы, отличающиеся профессией, состоянием и местным влиянием". Это объясняет случаи "вертикальной" солидарности, особенно многочисленные в 1848 году (и ранее), когда местные власти (мэры, священники, богачи) выступали на стороне крестьян против национальных властей и их представителей, а также против представителей "злых богачей", таких как ростовщики и землевладельцы-затворник*.

Однако само слово "класс" может ввести в заблуждение, поскольку оно намекает на реальные социальные противоположности и солидарности, выходящие за рамки конкретных случаев. На самом деле, как показал Роже Брюне на примере Комминга середины 1880-х годов, распри возникали в основном между группами, занимавшимися разными видами деятельности, или между соперничавшими деревнями, или между соперничавшими секциями одной деревни. До тех пор, пока социальный горизонт оставался ограниченным, политические категории также оставались ограниченными. Должно было пройти некоторое время, прежде чем дидактические утверждения и опыт, составляющие класс, перешагнули бы границы местного сообщества; прежде чем доступные, видимые, локальные иерархии и напряжения уступили место более абстрактным национальным; и прежде чем произошел переход "от системы социальных порядков, основанных на местностях, к национальной системе социальных классов".

 

Именно в этом контексте мы должны кратко рассмотреть основной аргумент в пользу политизации крестьянства до Третьей республики, прежде всего, события 1848-51 гг. Было бы несправедливо, хотя и заманчиво, процитировать Ричарда Кобба о Великой революции как о "великолепной неуместности" - несправедливо, потому что не соответствует контексту, поскольку Кобб пишет о маргинальных группах, какими бы многочисленными они ни были. Однако в важных отношениях слова Кобба применимы в более широком смысле: ведь революция мало изменила условия труда и оплаты, а также обычаи и традиции, связывавшие жителей деревни между собой, а издольщиков или домохозяев с их господами. Как отмечал Эммануэль Лабат в Гаскони, революция "прошла над деревнями, хуторами, фермами, не затронув социальную и экономическую жизнь, повседневную рутину жизни". Новые договоры аренды просто повторяли старые с добавлением новых налогов. Так, хозяин-республиканец, сменивший имя Пьер на Скаэвола и поклявшийся следовать "священным принципам Горы", записал в своем журнале новый договор аренды для своего издольщика (не удостоенного в описании звания гражданина), включающий традиционные условия и обязательства - цыплят на праздник Святого Иоанна, каплунов на праздник Всех Душ, кур на Рождество. При Июльской монархии налоги, которые платили издольщики Верхней Вьенны, все еще назывались опросным налогом, а в Жерсе и Ландах контракты некоторых издольщиков включали десятину вплоть до Первой мировой войны".

b

Официальные и полуофициальные комментаторы того времени утверждали, что низшие классы политизированы. Но даже они признавали, что дальше заботы о материальных интересах дело не пошло. В любом случае, кто же были эти низшие классы? Факты свидетельствуют о том, что это были городские жители. Корбин обнаружил, что городское население на всех уровнях было открыто для политических идей, в то время