Полное собрание стихотворений - Игорь Северянин

Судьба плачевная: такая перемена

Ускоривает смерть, – трава и вол – контраст,

Как дева и мечта, как скрипка и полено.

Убийственные дни! не время, а – полено!..

И не цветы цивилизации, а – сено!..

В Гармонию ножом вонзившийся контраст…

И жизнь – нескидываемый во век балласт…

И с каждым новым днем угрозней перемена

Средь политических противоречных каст…

Нам не на чем уплыть от голода, от каст,

От драговизны: вместо корабля – полено,

Нам некуда уйти: едят повсюду сено;

И нечего нам ждать: какая перемена

Нам участь облегчит? Весь выброшен балласт,

А шар не высится: его влечет контраст…

Живя в поленный век, где царствует контраст

Утонка с грубостью; устав от всяких каст

Разбойных и тупых; на жизнь, как на балласт,

С унынием смотря; в душе людской полено

Невольно усмотрев, – ложимся мы на сено

И пробуем уснуть: сон – все же перемена…

СЕКСТИНА XII

Любовь и страсть! Страсть и любовь!

Страсть без любви – лишь похоть, а не страсть.

Любовь без страсти просто безлюбовье.

Как в страстный бред без нежности упасть?

Без чувства как озноить хладнокровье?

Как власть любви сменить на страсти власть

Без огневзорья и без огнесловья?

Горячими тропами огнесловья

Идет всегда безразумная страсть.

Сладка ее мучительная власть,

И перед ней, в испуге, безлюбовье

Шарахнется, и, съежась, хладнокровье

Сторонится, чтоб, в страхе, не упасть.

Как счастлив тот, кто может в страсть упасть,

Скользя в нее лавиной огнесловья,

В зной претворяя сердца хладнокровье,

В нее, в засасывающую страсть.

А перед тем бессильно безлюбовье:

Власть безлюбовья – призрачная власть.

Лишь власть любви есть истинная власть,

И этой власти вечно не упасть,

Пусть временно и тленно безлюбовье,

Но где цветет кострами огнесловье,

Где соловьем руладящая страсть,

Там кровь жарка, – пусть мертвым хладнокровье.

Эмблема смерти – это хладнокровье,

И ледовита хладнокровья власть.

Как на катке, опасно там упасть.

Тех не вернет живительная страсть

Вновь к жизни эликсиром огнесловья,

Нелюбящему – ледник безлюбовья.

Будь скопческое клято безлюбовье

И ты, его наперсник, хладнокровье!

Будь жизненное славно огнесловье!

Прославься ты, единственная власть,

Под игом чьим отрадно мне упасть,-

Страсть и любовь! и вновь – любовь и страсть!

СЕКСТИНА XIII

Блажен познавший власть твою и гнет,

Любовью вызываемая ревность!

В тебе огонь, биенье и полет.

Вся новь в тебе, и мировая древность.

Ах, кто, ах, кто тебя не воспоет?

Ты – музыка! ты нега! ты напевность!

И что ни разновидность, то напевность

Иная каждый раз, и разный гнет…

Кто все твои оттенки воспоет,

Хамелеон! фатаморгана! – ревность!

Одной тобой благоухает древность,

Одной тобой крылат любви полет.

Однако обескрылен тот полет,

Однако безнапевна та напевность,

Тот аромат не истончает древность,

И тягостен, как всякий гнет, тот гнет,

Когда не от любви возникнет ревность,

А от тщеславья, – ту кто воспоет?…

Никто, никто ее не воспоет,

Не обратит ее никто в полет,-

Нет, не оправдана такая ревность.

При ней смолкает нежная напевность,

Она – вся мрак, вся – прах земной, вся гнет,

Ее клеймят равно и новь, и древность…

Чем ты жива, мудрейшая, – о, древность?

Не вспомнив страсть, кто древность воспоет?

Не оттого ль бессмертен твой полет,

Что знала ты любви и страсти гнет?

Не оттого ль ярка твоя напевность,

Что зачала ты истинную ревность?

Блаженны те, кто испытали ревность

И чрез нее прочувствовали древность,

Чьи души перламутрила напевность!

Прославься, мозгкружительный полет!

Тебя безгласный лишь не воспоет…

Чем выше ревность, тем вольнее гнет.

СЕКСТИНА XIV

Не может сердце жить изменой,

Измены нет, – Любовь одна.

Измены нет, пока любовь жива.

Уснет любовь, пробудится измена.

Правдивы лживые ее слова,

Но ложна суть изменового плена.

Измена – путь к иной любви. Права

Она везде, будь это Обь иль Сэна.

Изысканность, – не воду, – льешь ты, Сэна,

И, – не водой, – искусством ты жива.

И, – не водой, ты мыслями права.

Лишь против вкуса не была измена

Тобой зачата. Нет вольнее плена,

В котором вы, парижские слова.

Монументальны хрупкие слова.

Величественней Амазонки – Сэна.

Прекрасней воли – угнетенья плена

Изящества; и если ты жива,

Французов мысль, – лишь грубому измена

Живит тебя: ты грацией права.

Любовь – когда любовь – всегда права,

И непреложны все ее слова.

Ей антиподна всякая измена.

Но всех острей ее познала Сэна,

Хотя она на всей земле жива -

Владычица ласкательного плена.

Плен воли и равно свободу плена,

Все их оттенки, как и все права,

Я перевью в жемчужные слова,-

И будет песнь моя о них жива.

Пусть внемлет ей восторженная Сэна,

Познав, как мной оправдана измена.

Измены нет. Сама любовь – измена;

Когда одна любовь бежит из плена,

Другая – в плен. Пусть водоплещет Сэна

Аплодисментно на мои слова;

Измены нет: любовь всегда права,

И этим чувством грудь моя жива.

СЕКСТИНА XV

О, похоть, похоть! ты – как нетопырь

Дитя-урод зловонного болота,

Костер, который осветил пустырь,

Сусальная беззлатка – позолота

Ты тяжела, как сто пудовых гирь,

Нет у тебя, ползучая, полета.

И разве можно требовать полета

От мыши, что зовется нетопырь,

И разве ждать ажурности от гирь,

И разве аромат вдыхать болота,

И разве есть в хлопушке позолота,

И разве тени может дать пустырь?

Бесплоден, бестенист и наг пустырь -

Аэродром машинного полета.

На нем жалка и солнца позолота.

Излюбовал его лишь нетопырь,

Как злой намек на тленное болото

На пустыре, и крылья с грузом гирь.

О, похоть, похоть с ожерельем гирь,

В тебе безглазый нравственный пустырь.

Ты вся полна миазмами болота,

Поврага страсти, дрожи и полета,

Но ты летишь на свет, как нетопырь,

И ведая, как слепит позолота.

Летучей мыши – света позолота

Опасна, как крылу – вес тяжких гирь,

Как овощам – заброшенный пустырь.

Не впейся мне в лицо, о нетопырь,

Как избежать мне твоего “полета”,

О, серый призрак хлипкого болота?

Кто любит море, тот бежит болота.

Страсть любящему – плоти позолота

Не золота. Нет в похоти полета.

Кто любит сад, тому постыл пустырь.

Мне паутинка драгоценней гирь

И соловей милей, чем нетопырь.

РИСУНОК

В приморском парке над рекою есть сосна,

Своею формою похожая на лиру,

И на оранжевом закате в октябре

Приходит девушка туда ежевечерно.

Со лба спускаются на груди две косы,

Глаза безумствуют весело-голубые,

Веснушки радостно порхают по лицу,

И губы, узкие и длинные, надменны…

В нее, я знаю, вся деревня влюблена

(Я разумею под “деревней”– все мужчины),

Ей лестно чувствовать любовь со всех сторон,

Но для желаний всех она неуловима.

Она кокетлива и девственно-груба,

Такая ласковая по природе,

Она чувствительна и чувственна, но страсть

Ей подчиняется, а не она – порыву…

УТОПЛЕННЫЙ ДУШОЙ

Мое одиночество полно безнадежности,

Не может быть выхода душе из него.

Томлюсь ожиданием несбыточной нежности,

Люблю подсознательно – не знаю кого.

Зову несмолкаемо далекую – близкую,

Быть может – телесную, быть может – мечту.

И в непогодь темную по лесу я рыскаю,

Свою невозможную ловя на лету.

Но что ж безнадежного в моем одиночестве?

Зачем промелькнувшая осталась чужой?

Есть правда печальная в старинном пророчестве:

“По душам тоскующий захлестнут душой”.

И ПОСТ, И ПИР

Твои глаза, глаза лазурные,

Твои лазурные глаза,

Во мне вздымают чувства бурные,

Лазоревая стрекоза.

О, слышу я красноречивое

Твое молчанье, слышу я…

И тело у тебя – красивая

Тропическая чешуя.

И губы у тебя упругие,

Упруги губы у тебя…

Смотрю в смятеньи и испуге я

На них, глазами их дробя…

Ты вся, ты вся такая сборная:

Стрекозка, змейка и вампир.

Златая, алая, лазорная,

Вся – пост и вакханальный пир…

ВАНГ И АБИАННА

Ванг и Абианна, жертвы сладострастья,

Нежились телами до потери сил.

Звякали призывно у нее запястья,

Новых излияний взор ее просил.

Было так безумно. Было так забвенно.

В кровь кусались губы. Рот вмещался в рот.

Трепетали груди и межножье пенно.

Поцелуй головки – и наоборот.

Было так дурманно. Было так желанно.

Была плоть, как гейзер, пенясь, как майтранк.