Америго - Арт Мифо

– Я считаю так же, миссис Крамли, – благодарно кивнул Уильям.

– И я встречу его на острове Америго, где мы будем счастливы вечно!..

IX

Уильям покинул Фривиллию до крайности взбудораженный, потрясенный. Впервые за долгое время он не чувствовал себя беспомощным, и на это были причины! Аманда Крамли, хотя и не была в полном смысле посвящена в планы мужа, сделала картину много более ясной. Уолтер Крамли, бунтарь со страниц забытой истории, жалеемый и презираемый учителем, ненавидимый взрослыми и детьми, сам действовал один, и не совращал никаких сотен заблудших умов – еще бы, где ему было столько найти в такой краткий срок?

Радоваться здесь как будто было нечему, – но Уильям теперь понимал, что все же способен продолжить дело этого человека-статуи.

Уолтер Крамли действовал один, и он хотел опустить Корабль! Но он был неосторожен, и Уильям больше не мог позволить себе быть неосторожным… хотя ему удивительным образом передалась от миссис Крамли уверенность в том, что мистер Крамли не погиб.

Думая о мистере Крамли, он вспоминал всех тех, кто шел наперекор наставлениям учителя, не слушал Господ, допускал праздномыслие и неблагоразумное поведение; а ведь он на самом деле знал таких людей! Среди них был герр Шефер, который часто возражал учителю в Школе! служители, поставившие шкаф «Старые Издания» в самом видном месте школьного хранилища! еще Саймон со своими рассказами! Многие имена появлялись в газетных заметках, которые возбуждали сплетни. А его приемные родители? Они были близки к тому, чтобы запутаться в праздности окончательно и совершить что-нибудь такое, что навсегда изменило бы Корабль; и хотя любовь Лены была не настолько слепа, а зависимость отца от жидких фантазий – не совсем разрушительна, но любой идеал, любая мечта, даже самая неблагоразумная, имела право на жизнь – благодаря одной и вопреки другому. И вот теперь миссис Крамли: она должна была захлопнуть перед Уильямом дверь… но вместо этого впустила его и помогла ему, как не помог бы никто другой. Очевидно, в ее сердце безрассудный супруг заменил собой образ творцов, что до встречи с ней казалось просто немыслимым.

Не каждый мог быть «заблудшим умом» и тем более знать что-то о самом Корабле, – но попробовать стоило. Так подумал Уильям, а в магазине «Спарклин Стайл» как будто этого и ждали. Все чаще пересуды называли знакомые и незнакомые имена людей, проявляющих праздность, а он записывал их на одном из шмуцтитулов книги. Он заглядывал и в газету, в надежде обнаружить там какую-нибудь необычную заметку, и это также дало кое-какие плоды… К началу мая он составил довольно внушительный список и приступил к действию.

Шестого числа – в воскресный день, конечно же – он вырвал лист с этим списком из «Умозрительных моделей», вынул из сундука голубой костюм и шляпу и вновь наведался в Отдел Состава Пассажиров – на этот раз Ратуши Аглиции, и на этот раз отыскал немало адресов в его тетрадях. Он планировал обойти все палубы, но рассудил, что на первое время будет достаточно и Аглиции.

Он управился со списком так быстро, что решил навестить кого-то из «праздномыслящих типов» прямо в это же воскресенье.

Невольно подслушивая разговоры матери с цветочницей Розалиндой Бергер, Уильям узнал, что та имеет сына по имени Патрик. Говоря о нем, фрау Бергер выглядела несчастной, несмотря на то что у нее был свой оптимистический «так» на каждый случай жизни. Патрик страдал праздномыслием, но мать считала, что это происходит с ним против его воли, и очень жалела его, и вместе с ней жалела его фрау Левская. Уильям вспомнил о нем из-за того, что однажды Патрик, уже будучи вполне взрослым человеком, попытался пробраться в Парк Америго вне школьных занятий. После того он был переселен на Аглицию по причине «невозможности вступления на верный путь в пределах палубы Тьютония» (точно так написали тогда в газете). Из этого ничего не было ясно, но тем интереснее обещала стать встреча, – к тому же Уильям питал к нему особое сочувствие из-за сущности его проступка.

Из тетради он узнал, что герр Бергер служит на одной из местных благофактур. Больше того, на листе нашелся и режим его службы; в воскресенье Патрик работал в короткую смену и должен был вернуться в апартаментарий на 5-й Западной улице как раз к этому времени.

Уильям зашел в апартаментарий в том же обличии Господина, и жильцы и жилицы, попавшиеся ему в парадном, косились на его ботинки с явным недоверием, а на него самого – с опаской. Но он, волнуясь, искал нужный номер и поэтому замечал только дверные таблички и адрес, кратко записанный им напротив имени на заветном книжном листке. Впрочем, апартамент Патрика он бы угадал и без всякого номера.

На двери было ни много ни мало двенадцать замков, один над другим, – это не могло не привлечь внимания. Уильям невольно вообразил себе, как хозяин возится с тяжелой связкой ключей, неуклюже нагибается к порогу и тянется к притолоке, а соседи пристально за этим следят и недоуменно качают головами. «Что же, ему, верно, и впрямь есть что скрывать. Но зачем он выставляет это напоказ? Нет, так я совсем запутаюсь».

С этой мыслью Уильям спрятал свой листок с именами, постучал в дверь и немедленно услышал какой-то металлический грохот. «Отвлек не вовремя», – подумал он. Но когда грохнуло что-то другое – что могло разбиться и разбилось наверняка, – он разволновался еще больше. Дверь ему не открыли. «Нарочно?» Он стукнул еще раз. Теперь прозвучал глухой удар, как будто на пол упал человек. Затем кто-то поскреб обшивку ногтями. Спустя полминуты дверь все же отворилась – она не была заперта! – и снизу высунулась темная курчавая голова. Она посмотрела на Уильяма беспокойными, широко распахнутыми матовыми глазами.

– Зайдите, – промолвила она. – Только не забудьте объяснить, зачем пришли. Сядете за стол у окна и объясните. Скорее! Ох, как же здесь пахнет!

Патрик занервничал, захлопнул дверь и, похоже, вернулся к своим делам. Уильям пожал плечами и принял его приглашение.

В этом апартаменте все было беспорядочно сдвинуто, разобрано, не убрано, не прибрано, то есть – не на своем месте. У комода лежал опрокинутый чайник. Ящики комода и серванта разрозненно торчали наружу. Одна из дверец шкафа была отворена, а кровать – не застлана. Старый диванчик был загроможден всяким символическим барахлом. Книги на полках располагались самым несуразным образом. Лампа над входом нелепо свесилась с крепления и грозила рухнуть прямо на голову вошедшему. Уильям содрогнулся, хотел шагнуть вперед, но ему мешал хозяин апартамента, который непринужденно