Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Мы должны были уйти, явилась Директория, просидела три недели в Киеве и должна была уйти, но за эти три недели исчезло всякое понятие о государственности Украины. Все было разрушено в корне. Большевики уже застали tabula rasa; действия Директории ничем не отличались от действий большевиков. Тина конфискации имущества, как, например, конфискация всех ювелирных магазинов, то же бесправие граждан, то же неуважение к людям знаний, то же легкомысленное брожение в народе неисполнимых обещаний, вроде отдачи земли народу, не объясняя как и т. д. И ведь, если взять всех этих господ Петлюр и Винниченко в отдельности, ведь они совсем не такие левые. Помню, что я как-то говорил с Винниченко, который ко мне зашел. Ведь его социальные теории мало отличалась, скажем, от моих, а я далеко не крайний левый. Но раз они тянут за собой целую партию или, скорее, партия тянет их, для того, чтобы удержаться у власти и на высоте, они должны естествено все катиться левее и левее, пока не доберутся до полнейших абсурдов. Затем у этих господ полнейшая переоценка своих сил. Мы шли постепенно, ощупью, они же ни в чем не советуются и рубят с плеча, все равно — «выйдет — не выйдет». У наших украинских деятелей социалистических партий примешивается еще национальный шовинизм. Это ужасное явление, признающее самое дерзкое насилие над личностью. Для них неважно, что фактически среди народа нациоиалистическое движение хотя и существует, по пока еще в слабой степени. Что наш украинец будет всегда украинцем «русским» в отличие от» галицийских» украинцев, это им безразлично. Они всех в один день перекрещивают в украинцев, нисколько. не заботясь о духовной стороне индивидуумов, над которыми производят опыты. Например, с воцарением Директории, кажется, через три дня, вышел приказ об уничтожении в Киеве всех русских вывесок и замены их украинскими. Ведь это вздор, но это типично как насилие над городом, где украинцев настоящих, если найдется 20 %, то это будет максимум. В результате, вместо привлечения к Украине пеукраннскнх масс, они воспитывают в них ненависть даже среди людей, которые были дотоле скорее приверженцами этой идеи и считали действительно справедливыми и имеющими жизненные основания теории создания Украины. В оправдание украинцев я должен сказать, что в этом их шовинизме очень виноваты русские. Эта мрачная нетерпимость, эта злоба даже [ко] всякому невинному проявлению украинства, это. топтание в грязь все[го], что дорого каждому украинцу, вызывает противодействие, и, что всего оригинальнее, что, казалось бы, культурные классы должны бы от этого отрешиться, на самом же деле этого нет. Наоборот, эти культурные классы именно и являются самыми нетерпимыми в отношении ко всякому украинству. Поляки в этом отношении ведут себя значительно ловчее, они украинцев ненавидят, поляки естественные враги украинцев, по они значительно разумнее веду г свою политику, и этой бессмысленной нетерпимости у них нет, или, по крайней мере, они скрывают ее. Лично я уважаю поляков. Мне приходилось иметь с ними дело, и, я думаю, если бы не их великодержавная замашка, заключающаяся в том, что они в душе до сих пор смотрят на некоторые губернии правобережной Украины как на лакомый кусочек, который при счастливых условиях мог бы достаться Польше, я считал бы [их] с культурной стороны полезными на Украине, но эта черта, особенно у класса землевладельцев, тоже несносна; они тактичнее, они ловко эту замашку скрывают, но она существует. Украинцы же исторически их ненавидят. Эта ненависть питается еще теперь сознанием, что ice крупные землевладельцы на правобережной Украине — поляки, и в этом отношении нужно сказать, что земля находится в цепких руках, так как если в губерниях, где русские землевладельцы, это землевладение быстро тает, и, например, в Кролевецком уезде Черниговской губернии всего в руках помещиков осталось лишь 1,5 % общей площади пахотной земли, находящейся в обработке, то в правобережной Украине, где пануют поляки, почти что нет уменьшения польского помещичьего землевладения, и, например, в Сквирском уезде Киевской губернии до сих пор до 50 % этой пахотной земли находится в обработке польских помещиков. Конечно, что при таких условиях трудно рассчитывать на то, что украинский народ останется к полякам по крайней мере равнодушным.

Почти пи одно учреждение старого правительства не пострадало так от революции, как министерство юстиции. Должен сказать, что персонал хотя бы Киевского судебного округа был при старом режиме очень хорошо подобран, все это были люди, пришедшие с серьезным судебным опытом, и в смысле своей порядочности не оставляющие желать лучшего. С началом революции все было разогнано, фактически судебное ведомство перестало существовать. Начались реформы Центральной Рады, украинцы очень за них стоят и стояли во время Гетманства. Для меня эти реформы, при всем моем желании схватить их смысл, если серьезно рассуждать, были совершенно непонятны. Я по этому поводу говорил со многими беспристрастными юристами, они тоже не смогли дать объяснении. Но что особенно было печально для дела правосудия, это то, что Рада ради национализации судебного ведомства уволила Почти весь прежний состав, считая его недостаточно украинизированным, но так как нужно было заместить должности, освободившиеся от этого «избиения младенцев». Рада назначила туда всех тех, которые высказывали свою приверженность чем-либо Украине, а так как таких не хватало для замещения всех должностей, то брали людей без всякого стажа. Этими людьми заполнили все высшие судебные учреждения на Украине. Если прибавить еще, что украинский язык, как я уже писал, не имеет установленных юридических терминов, а он был введен в судопроизводство, картина получилась совсем уж безотрадная. Дошло дело до того, что люди, например, предпочитали не обращаться в правительственный суд и при гражданских исках старались дела решать каким-нибудь третейским судом. Что же касается некоторых мировых судей, то тут получилась уже во времена Центральной Рады форменная драма: все прежние мировые судьи были уволены, выборные мировые судьи оказались ниже всякой критики. Люди без всякого образования, часто с уголовным прошлым, и все в таком духе. Я сам помню два таких случая: один мировой судья оказался бывшим шофером, прямо с автомобиля перешел на должность мирового судьи, а в другом случае мировой судья, только что избранный, начал с того, что распродал весь инвентарь, находящийся в его камере, и деньги обратил в свою пользу. Конечно, все это оригинально, но далеко не гарантировало правильность функционирования дела правосудия на Украине.

Профессор Чубинский сам был природным украинцем, достаточно сказать, что отец его настолько увлекался этой идеей, что написал украинский народный гимн, который теперь сделался официальным. Министр Чубинский прекрасно говорил на украинском языке, знал прекрасно украинскую литературу, задолго до революции писал по вопросам на украинском языке. Все это доказывало что человек этот действительно любит Украину и работает честно на ее создание, но так как он в качестве просвещенного судебного деятеля не мог примириться со взглядами украинских деятелей на их способы обновить наш судебный аппарат, за это его украинцы не возлюбили и начали против него травлю. Чубинский по убеждениям кадет, старался всегда идти строго законными путями в деле восстановления суда, но этот способ при всем своем достоинстве, к сожалению, в паше революционное время иногда слишком затягивал начало обновления судопроизводства, например, хотя бы для того, чтобы упорядочить институт мировых судей, о котором я только что говорил. Он считал, что отстранение судьи возможно только по суду, или же властью Державного Сената, который предполагалось учредить, но так как Сенат еще не был учрежден и на создание его потребовалось несколько: месяцев, а пока весь институт никуда не годился и жалобы на деятельность этих судей поступали безостановочно, все круги жаловались на его вялую деятельность и отсутствие энергии, — Во время революции хорошие принципы иногда просто мешают делу. Особенно раздражались правые деятели. Они приходили постоянно на него жаловаться, хотя я и теперь затрудняюсь сказать, можно ли было скорее работать, но фактически, по-моему, Чубинский работал хорошо. Относясь совершенно беспристрастно к вопросам национальным; исключительно желал подобрать себе высокий по своим знаниям и нравственным принципам персонал. Шелухин, бывший министр юстиции при Раде, тоже часто приходил ко мне и жаловался на якобы преследование украинцев Чубинским. Это была неправда, и меня удивляет, что Шелухин, человек порядочный, пускался на такие вещи. Объясняю себе это его крайним украинским шовинистическим направлением, которое затуманило у него правильный взгляд на вопросы, связанные с украинством. Он мне дал, я помню, список лиц, которых умолял не убирать из ведомства, а другой с кандидатами для назначения в Сенат. Я об этих списках ничего Чубинскому не сказал, так как мне хотелось самому проверить его отношение к этому вопросу. Когда же мне Чубинский представил кандидатов, то я увидел, между прочим, всех этих украинских деятелей, о которых мне писал Шелухин. Они были также и кандидатами Чубинского. Это показывает на беспристрастность, но конечно, он не мог назначать людей без всякого стажа на высшие судебные должности, и ему приходилось все-таки идти иногда против украинских деятелей, которые хотели какой-то крайней украинизации в ущерб делу правосудия. На Украину в это время съехалось очень мною видных юристов с севера, и потому подобрать действительно подходящий состав было нетрудно. Особенно недовольны были восстановлением прежних судебных палат, я не могу себе объяснить, почему это так волновало украинцев, если не считать узко национальный вопрос дела, а именно, что с восстановлением палат пришлось вернуть на службу прежних судебных деятелей и потому многим революционным деятелям этого ведомства, занимавшим высшие должности во время Рады, пришлось несколько раз уступаться местами, хотя это и пришлось делать очень редко, разве уж какое-нибудь выдающееся несоответствие прежнего стажа с занимаемой должностью.