Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

У Нас первоначально дело не клеилось, так как наши отряды и варта и губернская администрация, с одной стороны, и немцы, с другой, действовали без всякой связи. Потому я всячески настаивал на том, чтобы наши министерства, военное и внутренних дел, сговорилось бы с немцами. Гренер очень охотно пошел навстречу нашим желаниям, и в результате было решено, что ежедневно у меня будут заседания представителей заинтересованных сторон. Мне кажется, Что эта мера принесла большую пользу, так как у меня скоплялись все сведения и распоряжения уже действующих органов, могли быть полнее. Через некоторое время это движение было ликвидировано{260}.

Серьезные русские и украинские партии в этом деле не участвовали, но отдельные члены их принимали живейшее участие. Я думаю, что и Петлюра и Винниченко, несомненно, работали там.

Как я уже говорил, Федор Андреевич Лизогуб соединял в себе должность председателя совета министров и министра внутренних дел; помощниками у него были Михаил Михайлович Воронович и Александр Андреевич Вишневский. Федор Андреевич положительно не мог справиться со своими этими делами. Одно уже председательствование в совете министров, необходимое направление всей политики должно было занять у него все время, а тут еще самое важное министерство на руках. Несомненно, он не мог вести дела, в особенности в такой трудный момент жизни Украины. Кроме того, Федор Андреевич себе как-то не уяснял, что основные вопросы нашей внутренней политики должны быть проведены немедленно или в самом ближайшем будущем. Наконец, и что самое было главное, это был человек далеко не волевой, качество, которое в это время особенно нужно было министру внутренних дел. Это я заметил сразу и начал говорить Федору Андреевичу, что я считаю желательным разделение должностей председателя совета и министра внутренних дел. Он страшно обиделся, говорил, что, оставаясь лишь председателем, он фактически не может влиять на дела, и в результате дал понять, что он уходит. Не имея положительно никого, кем бы я мог его заменить, пришлось временно отложить этот план. Но внутренне положение не улучшилось, работы было все больше и больше, через некоторое время я снова возобновил разговор. Он, наконец, решился сдаться, что делает ему большую честь, так как, несомненно, это был большой удар его самолюбию.

Но тут явился вопрос, кого назначить министром. Товарищами министров в это время уже были те же Воронович и Савицкий, оба они не подходили, по моим понятиям, для должности министра. Воронович, бывший губернатор, почему-то возбудил к себе большую нелюбовь со стороны многих партий, хотя по своим политическим воззрениям, которые он мне высказывал не раз, он был очень умерен; Савицкий был долгое время председателем земской управы в Чернигове, человек очень либеральных убеждений, но, к сожалению, мне по крайней мере так казалось, он тоже не годился для этого высокого поста. Уж больно он был какой-то неуживчивый. Я ломал себе голову, кого назначить.

Державный секретарь, Игорь Александрович Кистяковский, московский адвокат, вместе с тем украинец, вся его семья принимала участие в украинском движении, вместе с тем бывший друг Муромцева{261}, производил впечатление очень волевого человека, а главное, неустанно желавшего работать. Я и решил его назначить. Конечно, несколько пугало сознание, что Кистяковский никогда не служил по администрации, по я полагал, что для специальных вопросов он может подыскать себе соответственных товарищей министров, с другой же стороны, именно его непричастность к старой администрации даст ему возможность работать без этой заедающей всякое живое дело рутины. Хорошо ли, плохо ли, но тогда я так смотрел на это дело. Некоторые члены совета министров, даже очень многие, косились на это предполагаемое назначение. Но я, переговоривши с Федором Андреевичем Лизогубом, просил ею провести это дело в совете, что и было им исполнено. Кистяковский, с его некоторым цинизмом, и мне не нравился, но я считал, что в такое время нам нужно иметь во что бы то пи стало человека волевого, а такого человека, несмотря на все самые старательные поиски, я найти не мог-. Один Кистяковский в этом отношении, казалось, мог что-нибудь дать. Я его призвал подробно с ним переговорить, он, казалось, смотрел на дело, как я. Когда в совете прошла его кандидатура, я ею назначил. Товарищами министров у него были: бывший председатель Петроградского окружного суда Рейнбот{262} и Варун-Секрет{263}. Кистяковский оказался, к сожалению, далеко не на высоте положения. Он считал, что все движение и недовольство, иногда имеющее глубокое основание, можно остановить и для этого лишь необходимо заарестовать всех оппозиционных деятелей, которые хотя бы немного позволяют себе прибегать к неконституционным деяниям. Я лично смотрю на дело определенно: когда творишь большое дело, сентиментальности не у места, и, конечно, нужно пресекать в корне всю ту деятельность, которая направлена к тому, чтобы поставить вам палки в колеса. Но, во-первых, это нужно делать умело и с разборами, во-вторых, нельзя только ограничиваться этой стороной дела, но нужно еще действительно выяснить, почему эти люди против Ваших начинаний, и создать новые условия, при которых большинство было бы за вас. Этой второй стороны деятельности министра внутренних дел у Кистяковского совсем не было. Все его обещания остались простыми словами. Уж почему он так вел себя, не знаю.

Еще слишком мало времени прошло с тех пор, как все люди, деятельность которых я описываю, сошли со сцены, для того, чтобы им можно было сделать окончательную оценку. Есть факты в их работе, которые для меня совершенно непонятны. Хотя бы то, что человек он был неглупый, чрезвычайно честолюбивый, смелый, работавший в различных партийных и общественных организациях. Оп рассказывал, что, между прочим, в [19] 15 и [19] 16 годах причастен был к революционной деятельности. Попав на пост министра внутренних дел, забывает положительно все свое прошлое и единственное спасение видит в создании полиции. Я считаю, что в этом отношении прежнее министерство слишком мало сделало, считал, что единственное спасение Украины — это одной рукой проявлять твердую власть, не останавливаясь перед самими суровыми мерами, но другой рукой давать. На обязанности министра внутренних дел именно и лежит вести Внутреннюю политику, состоящую в том, чтобы, выяснив настоящее, подвести путем проектированных им общественных реформ к тому, что общество будет удовлетворено в своих разумных требованиях. Повторяю, Кистяковский совершенно в этом отношении не поддавался. Он на словах много обещал, по потом ею нельзя было совершенно в этом отношении сдвинуть — с места. В области же создания полиции и принятия решительных мер в то время среди лиц, которых я знал, он был единственный человек, который способен на это, что в переживаемую эпоху было очень ценно. Кажется, в июле стало ясно, что по всей Украине идет работа левых украинских партий для подготовки восстания в случае, если обстоятельства будут благоприятны. Кистяковский заарестовал многих украинцев левых партий{264}. По правде сказать, все эти партии по-своей тактике мало чем отличались от большевиков. Стоит вспомнить все те грабежи, насилия, убийства самого возмутительного характера, бывшие в течение более полутора лет на Украине, для того, чтобы понять, что министр действительно имел основание принять здесь меры в той степени, в какой он находил их необходимыми. Аккерман, директор департамента державной варты, и начальник особого отдела ему в этом отношении помогали. Было выяснено, что Петлюра играет видную роль, его арестовали{265}. Но дело в том, что арест Петлюры не оказал много влияния на изменение положения. Пока, с одной стороны, в России был большевизм, который нам давал своих агитаторов, пока мы ничего не предпринимали ярко-реального для того, чтобы массы пошли за нами, конечно, подпольная работа продолжалась. Кистяковский думал, вероятно, что он всех недовольных может посадить в тюрьму, и смотрел на дело оптимистически. Я его мнения не разделял и был доволен когда он осенью принужден был уйти со своего поста вместе со своим министерством. Повторяю, я его не понимал, особенно в последней фазе его деятельности, когда пришлось, волей-неволей, его снова назначить, о чем я напишу впоследствии. Я думаю, что на него сильно влияли правые крути. Ох, уж эти правые круги. Но на что только те правые круги не пускались! Я забыл, между прочим, раз уже я снова заговорил о правых кругах, что в тот самый день, когда ко мне пришли украинцы с требованиями, которые для меня были неисполнимы, что в тот самый день у меня был А.Стороженко, о котором я как-то писал. Мы с ним долго говорили, и я все надеялся, что могу его использовать для дела, по напрасно. На следующий день ко мне пришел Котов-Коношенко и представил мне прошение, которое, по его заявлению, было им составлено вместе со Стороженко. Они просили согласиться на составление при мне совета из председателей видных и знатных родов, живущих на Украине. Я отверг это предложение, указывая, что такой звездной палаты я пока при себе иметь не желаю. Коношенко ушел смущенным.