Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Отношения с новым Крымским правительством обострялись все больше и больше. Меня это сильно волновало, тем более, что, по крайней мере, часть народонаселения Крыма посылала ко мне целый ряд депутаций, искренно выражала желание самой тесной связи с Украиной, считая, что всякая другая комбинация гибельна и для Крыма, и для нас. Наконец, — дело дошло до того, что наш совет министров постановил прекратить сношения с этим новым правительством. и до выяснения обоюдных отношений между Крымом и Украиной прервать экономические сношения. Это была мера, может быть, и слишком решительная, но она по крайней мере приводила Крымское правительство к сознанию, что то направление, которое оно приняло, не может дать счастья Крыму. Тут в это же самое время, между прочим, я узнал от немцев же, кажется, от офицера «Оберкомандо», майора Гассе, что в Киев проездом в Берлин приехал граф Татищев, один из видных министров нового крымского правительства. Гассе мне сказал, что Татищев хотел бы меня видеть. Я, узнавши о его желании со мной повидаться, был рад неофициально с ним переговорить, так как я думал, что этот разговор с глазу на глаз мог бы привести к хорошим примиряющим результатам, но я хотел, чтобы наше свидание осталось в тайне от публики. Я прямо сказал Гассе, что хочу видеть графа Татищева, буду очень рад его принять, но так как теперь отношения между правительствами обострились, то, не имея возможности принять его официально, я прошу графа приехать ко мне не под своей фамилией, а под фамилией, «ну, скажем, Селивачева». Я сказал первую попавшуюся мне на язык фамилию. Я много принимал всякого народа, и фамилия Селивачева не говорила ни сердцу, ни уму всех тех, кто в то время следил за мной. Таким образом, Татищев прошел бы незамеченным. Татищев действительно в условленный час под фамилией Селивачева явился ко мне, но в сопровождении германского офицера. Я начал с того, что'сказал ему, что очень рад его видеть, по не могу его принять официально, а принимаю как частное лицо, как графа Татищева, и хотел перейти к дальнейшему разговору, хотя присутствие немецкого офицера меня стесняло. Граф Татищев принял официальный вид и ответил мне, что он здесь как министр крымского правительства, что он на этом стоит, почему-то добавил, что он человек русский. Я его вежливо перебил и сказал ему, что в таком случае я не знаю, почему он хотел меня видеть, раз он знает, что я не могу его принять официально. Встал и с графом простился. Я никогда не'мог понять, что хотел Татищев. Он потом говорил, что его ввели в заблуждение, но тогда, каким же образом, приходя ко мне как официальное лицо, он назвал себя «Селивачевым». Странный способ официально являться и соглашаться именовать себя другим именем. Я остановился на этом факте, так как полагал, что если бы граф Татищев пожелал бы говорить со мной просто, а не как министр не признаваемого Украиной правительства, которого я совсем не мог принять, многое можно было бы выяснить и устраниться от неприятного для обеих сторон. С генералом Черячукиным мы же так переговорили, и сразу же у нас установились самые искренние и хорошие отношения, не прекращавшиеся между Доном и Украиной вплоть до моего ухода.

Однако, этот приезд Татищева навел меня на мысль, что едет же он в Берлин неспроста и что необходимо для противодействия но начинаниям немедленно же послать туда кого-нибудь и от нашего правительства для того, чтобы выяснить, чего будет добиваться там Татищев, и решительно настаивать на том, что Украина без Крыма существовать не может. Кстати же, нужно было выяснить в Берлине вопрос о флоте. Я об этом сообщил Лизогубу и решил, что он с Палтовым и, в качестве секретаря, Кочубеем поедут в Берлин. По окончании официальных сношений по этому вопросу, они выехали в Берлин 17 августа нов. ст. Поездка эта в Берлин дала хорошие результаты, и вопросы Крыма и флота, казалось, разрешены в нашу пользу. К первому немцы высказались в смысле поддержки наших домоганий, по вопросу флота дело тоже как будто налаживалось, но немцы, как выяснилось посланным нами представителем министерства финансов, связывали это с рассчетом наших денежных обязательств с Германией, причем они сюда также включали и рассчеты с Великороссней, другими словами, все денежные обязательства Российской империи процентами делили между Украиной и Совдепией, флот же принимался как имущество общее российское, за которое Украине приходилось тоже заплатить в пропорциональном размере большую сумму, кажется, 200 миллионов рублей. Несмотря на величину этой суммы, в разговорах с министром я считал, что флот составлял значительно большую стоимость по нынешним временам и заслуживает того, чтобы мы эту сумму выплатили, раз другого способа им завладеть не было, тем более, что каждый день замедления способствовал разграблению флага. Но министр финансов в совете министров решительно высказался против этого и тем спас громадную сумму, ответственность за потерю которой падала бы на меня и правительство. Я признаю свое ошибочное мнение и считаю, что меня удержал от ее проведения в жизнь министр Ржепецкий. Итак, поездка Лизогуба в Берлин принесла много пользы, но дело было не окончательно выяснено, флот все еще был в неопределенном положении, и с Крымом только налаживалось дело, но когда все это окончательно решится, было неизвестно. Лизогуб и его спутники были очень хорошо приняты в Берлине, вместе с тем им никаких новых требований не предъявили, чего я, отпуская их туда, особенно боялся.

К августу месяцу наша политика сделала большие успехи, конечно, люди, участвовавшие в этом, чувствовали, на каком зыбком песке строилось все наше здание, так как прекрасно понимали, что о каком-нибудь серьезном успехе можно будет говорить тогда, когда достигнутое будет признано державами Согласия, т. е. в зависимости от окончания мировой войны и отношений, которые установятся между нами и представителями Антанты. Но все же тогда казалось, что все нами творимое созидалось для достижения порядка, а порядок этот и нашу предстоящую борьбу с большевиками может только приветствовать и Франция, и ее союзники. Ко мне постоянно приходили люди, одни из-за несочувствия Украине, другие, наоборот, из-за моего, якобы, слишком руссофильского кабинета, говорили со мной, настаивая на проведении той или другой меры или отклонении ее. Часто разговор кончался тем, что они высказывали мне свои предположения, что, когда война закончится и я буду в состоянии войти в сношения с Антантой, последняя не признает сделанного нами. Я на это стереотипно отвечал: Антанте нужно иметь правительство, с которым она могла бы говорит ь, Антанте нужно убеждение, что мы творили и достигли порядка, которого нет в остальной России. Антанте нужно иметь убеждение, что наша политика не есть политика Германии, а паша личная для блага страны. Наконец, Антанте нужно иметь убеждение, что мы можем представить ей коммерческие выгоды и уплатить наши долги. Мы этим всем данным отвечаем, поэтому я ни минуты не сомневаюсь, что Антанта признает дело, которое мы сделали, и оно не пропадет. Но Вы и Ваше правительство работаете с немцами.