Забытый - Москва - Владимир Кожевников

- Ты что! Увидит кто, поймет. Иди! И смотри - ни слова хозяйке! Не то...

- Да что ты, князь! Разве ж я посмею. Грех какой! - и она убежала (дверь опять дважды противно скрипнула), а Дмитрий развалился на роскошной перине и стал ждать.

"Вот так Дарья! Это уж такая хитрость - ни в сказке сказать... Ну принесла бы с собой другую простыню, да и... Хотя... А бабенка-то хороша! Главное - пусти! грех! И ведь вырывается, ззарраза!"

Дом понемногу затихал, Дмитрий вспомнил, встал, подошел к двери, резко дернул - дверь коротко визгнула. Выглянул в темные сени, там будто мелькнуло что-то и пропало. Вернулся в кровать, прикрыл глаза. Почувствовал покой и усталость. Весь день ехали, и еще это... "Сейчас уснуть бы, да завтра встать пораньше. Но Дарья! Ухх! Подождем!" Он знал - ждать придется долго, устроился поудобней. Мысли потекли плавно, лениво: от Дарьи к Гришке, к рубежу, к пограничным делам, он представил себе Гришку на переправе, в засаде, окруженного своими разбойниками, а рядом Мишутка, сын, который никого не боится, потому что отец его здесь хозяин. А с того берега спускаются к воде татары, и Мишутка подает отцу арбалет, и шмелями запели тетивы, и начали валиться с коней татары, а Гришка рявкнул: Вперед! И всадники рванулись из засады к воде, а Мишутка не отстает от отца. Но за ним на буланом коньке скачет еще один, это совсем малюсенький мальчонка с изумрудными, чуть раскосыми глазами. Он очень уверенно держится в седле, но в руках у него нет никакого оружия, и это страшно, потому что татары не все побиты и начинают защищаться, и видят этого безоружного мальчика. Бобру становится страшно, он догоняет его, а кони уже понесли, протягивает руку. Мальчик хватает его за локоть. Бобер чувствует холодное, недетское прикосновение и сразу понимает, что не дождался, позорно заснул, и что это Дарья тихо трогает его за локоть и шепчет:

- Спишь?

- Не-ет. Иди сюда, - он тянет ее за руку, и она падает на него своей большой грудью, и обнимает, и прижимается нежно, и шепчет:

- Ты прости, я раздеваться не буду. Вдруг уйти быстро понадобится.

- Тебе видней. А вот с девкой мне все-таки непонятно.

- Ладно уж. Ты, чай, не в обиде...

- Я-то нет. А ты?

- Я перебьюсь, - и она прижалась к нему, и стала гладить и целовать, и завертелась карусель, и опять он услышал уже забытое: шибче! шибче! Дарья была теперь совсем не такая, как в Нижнем. Не обжигала. И он мог теперь оценить, сравнить. Она не была так роскошна телом, как Люба, так огненна и неистова, как Юли, казалась немножко неумелой, немножко холодноватой, немножко стеснительной, но когда входила в экстаз и стеснялась этого, и пыталась скрыть, и не могла, и судорожно втягивала в себя воздух: ва-ва-ва-ва-ва-ва!!! - вот тут он просто дурел и неистовствовал, и хотел повторять это еще и еще. На сей раз он спросил вначале, не надо ли поберечься, но она вздохнула счастливо:

- Не-а, я второй месяц уже как заряжена. К Гришке сила возвращается. Так что не бойся.

Тогда он сразу перевел внимание на груди, которые, как им и полагалось в теперешнем интересном положении, были крепки, горячи и торчали вызывающе вверх и в стороны, как кирпичи из неостывшей обжиговой печи. После пятого раза она ослабла. Раскинулась, обмякла, зашептала:

- Устала. Пойду. Господи, а как не хочется! - и вдруг горько, по-детски заплакала: - Мить! Когда ж теперь еще?

- Не плачь, милая, не плачь, - ему было по-настоящему жалко расставаться, - я постараюсь почаще, я вообще тут, на рубеже, обосноваться собираюсь. Так что видеться чаще будем. Мы еще с тобой покувыркаемся!

- Дай-то Бог... - она полежала недолго, шмыгая носом, и вдруг, как спохватилась, вскочила, неловко поцеловала его в щеку и бесшумно исчезла. Как ни вслушивался он чутким ухом разведчика, не услышал ничего. Откинулся облегченно на подушку и провалился в сон.

* * *

Разбудила его давешняя молодайка. Она несмело вопросительно улыбалась:

- Вставай, князь, отроки ждут. Сказали, ты им пораньше приказал, а сам спишь. Да и мне, - она понизила голос, - белье надо пораньше убрать, от греха.

Дмитрий потянулся сладко. Спать еще очень хотелось, но и молодайку уже хотелось. Он дотянулся, взял ее за руку:

- Как звать-то тебя?

- Марьей, - она не отняла руки, и он посчитал, что можно.

- Ты вот что, Маша... - он потянул ее к себе, не зная, что сказать. Она нагнулась, стараясь не упасть, потом все-таки упала на руки и зашептала почти в отчаянье:

- Нет! Нет! Хозяйка сейчас придет! Помилуй, князь! - в глазах ее стоял нешуточный испуг.

- Да ладно, ладно. Нервные все какие... - Дмитрий отпустил ее и соскочил с кровати.

Марья мигом сгребла белье и вылетела вон. Он еще не до конца оделся, когда вошла Дарья.

- Готов?

- Умыться надо.

- Успеешь. На сына-то не хочешь еще глянуть?

- Хочу, конечно. Веди.

Она провела его в комнатку, где в маленькой кроватке спал, раскинув ручонки, белобрысый мальчуган. Дмитрий остановился над ним, боясь дышать. Ничего не испытывал он сейчас, кроме грустного удивления. "Сын... Еще один. И где! И как! Вот как судьба распоряжается, как пускает людей на свет Божий. Как он проживет свою жизнь? И проживет ли? Может, через пару лет смахнет его какая-нибудь лихая болезнь. А может, и минует, даст подрасти и сложить буйную голову в лихой схватке. А может, доживет он и до ветхих седин, будет кряхтеть и ворчать на внучат и так и не узнает никогда, кто был его настоящий отец. Да и зачем?! Что это даст ему, ей, мне? Тем более Гришке... Э-эх, Господи, грехи наши тяжкие"...

Прядка волос неловко прилипла к виску, и Дмитрий осторожно ее поправил. Мальчик вздрогнул, махнул рукой, повернул головку в другую сторону и неожиданно улыбнулся во сне. Дмитрий почувствовал, как у него что-то защекотало в носу, увидел слезы на щеках Дарьи, отвернулся и поспешно вышел из спальни.

* * *

Григория Бобер не нашел и на кордоне. Тот ушел с двадцатью товарищами в дальнюю разведку и обещал вернуться не раньше чем через неделю. Пришлось смотреть заставы без него. Увиденное и успокоило, и обеспокоило. Порадовало то, что обжились Гришкины разбойники на кордоне основательно. Капитальное жилье, даже с огородами. С тыквой и редькой, с капустой и огурцами. Хорошо укрепленные заставы, грамотно укрытые запасные убежища, богатые конюшни и крепкие кузницы. А тревожило одно и то же, что везде тревожило: мало было этих застав, шесть всего на сорокаверстном участке от впадающей в Оку с той, рязанской стороны речушки Мутенки до Песочного озера на этой, московской стороне (на современной карте - г. Озеры).

Наказав, чтобы Григорий по возвращении приехал в Серпухов, Бобер, не заехав в Лопасню, которую хотел смотреть не спеша и основательно, уехал в главную свою ставку.

* * *

Только здесь он мог порадоваться по-настоящему и отдохнуть душой. Здесь кипела та жизнь, которую он считал правильной, делалось то, что он считал самым необходимым, заботились о том, что и для него было главной заботой. Здесь строили, здесь обучали и обстреливали воинов, ковали оружие - здесь создавалось настоящее, с его точки, зрения войско.

Забот и трудностей, конечно, не убавлялось, но это были заботы, которыми хотелось заниматься, которые уж самим своим появлением радовали его.

Арбалеты становилось некуда девать - чехи поскучнели. Но появилось в их деле новшество, о котором они, как люди умные и честные, и умолчать не могли, но и рассказывать не торопились, и узнал о нем Бобер не от них, а от неутомимого, вездесущего Корноуха.

Касалось это давно уже обдумывавшихся металлических арбалетных "рогов". Чехи занимались ими осторожно и, видимо, с прохладцей, пока помогавший им кузнец Матвей не приладил однажды к цевью "рога" собственного изготовления. Арбалет, конечно, потяжелел, но не сильно, потому что его "рога" были намного легче тех, которые получались пока у самих чехов. Сразу бросились в глаза преимущества: отпала необходимость подтягивать тетиву, менять сработавшиеся "рога", а главное - отпадала самая сложная, кропотливая и долгая процедура подготовки дерева для этих рогов.

То есть становилась ненужной половина (а то и больше!) всего искусства чехов, и они это прекрасно, и раньше всех, поняли. Правда, в железе они тоже разбирались - дай Бог! - и кузнецами были первоклассными, но все-таки главные их секреты и мастерство были в дереве, и снижение их веса в общем деле настроения чехам не прибавляло.

- День и ночь в кузне пропадают, - посмеиваясь, рассказывал Корноух, даже пиво свое пить бросили.

- Ну, уж этого не может быть!

- Может! Я сам сперва не поверил. А увидал... Заело их, кажись, крепко, что какой-то там Матвейка нос им утер своей железякой.

- Слушай, но ведь мы же с ними раньше обсуждали это. Ведь немцы давно уже делают и железные.

- Помню, как же. Они ведь одним отмахивались - тяжелы. После третьего выстрела рука дрожать начинает, а после десятого - вообще у плеча не удержишь.

- Ну а тут?!

- А тут - сам взглянешь!! Терпимо! Очень даже терпимо! Сами же чехи тебе говорили, что тут "добро жлезо". Помнишь?! Видно, действительно доброе. Да и кузнец оказался не лыком шит. Ну и все остальное-то, все, кроме "крыльев", чешское осталось, легкое.