La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

В одном из углов комнаты висела занавеска, сделанная из той же ткани, с цветочками и полосочками, что и оконная шторка; она и потрепана была в той же мере. За занавеской находился маленький умывальник из оцинкованного железа, с кувшином, тазиком и ведерком; на гвоздике висело ослепительно чистое полотенце, а на полу имелось еще и биде — тоже из оцинкованного железа.

Уборная, обслуживавшая также и других жильцов, помещавшихся на верхних этажах (на своем этаже Сантина проживала одна), находилась в стороне, внутри дворика, связанного с главным входом. Чтобы добраться до уборной, нужно было выйти из этого строения на улицу, обогнуть его и дойти до подворотни. Но на всякий случай в комнатушке под кроватью имелся горшок, а опорожнить его можно было прямо на улице.

Сантина не пожелала раздеваться, она сняла только туфли и тут же растянулась под одеялом возле Давиде, который успел разоблачиться догола. Они пробыли вместе около часа, и за этот час Давиде проявил совершенно животную агрессивность, алчную и судорожную. Но когда пришла пора прощаться, он смотрел на Сантину боязливо, с какой-то нежной благодарностью, в то время как в продолжение этого самого часа вообще избегал на нее смотреть, отводя в сторону свой тоскующий, проникнутый одиночеством, взгляд и предоставляя говорить оголодавшему телу. Он отдал ей все деньги, что у него были (их было мало), выуживая их из потайного карманчика брюк, где у него был еще и билет Неаполь–Рим и обратно. Он втиснул эти деньги ей в руку, скомкав их, точно бросовую бумагу, и со стыдом извинился за то, что не мог заплатить ей щедрее. Но потом, увидев, что час уже поздний, он попросил вернуть ему кое-какую мелочь, чтобы доехать до вокзала на трамвае. Высказывая эту просьбу, он покраснел от унижения, точно провинился непрощаемо; Сантина же, отдавая обратно нужную сумму, в свою очередь как бы извинялась, глядя на него покорно и удивленно, потому что на самом-то деле деньги, от него полученные (хотя их и было мало), вдвое превышали ее обычный тариф.

Как бы там ни было, он поспешил ей сообщить, что после освобождения северной зоны он будет располагать большими суммами, нежели теперь, и тогда он заплатит щедро, как она того заслуживает. А пока что, пусть даже и со скромными деньгами, которые он в состоянии раздобывать, он в каждый свой приезд непременно будет ее навещать.

Она проводила его до остановки — он ведь этих улиц не знал и легко мог заблудиться. Потом она понесла свое тяжелое, многострадальное и терпеливое тело опять к дому семейства Маррокко. Он же в это время, в болтанке и духоте трамвайного вагона, прокладывал себе дорогу, раздавая толчки направо и налево, неприкаянный и неуемный, похожий на спортсмена-борца, так и не выработавшего своего стиля.

Повторное появление Карло, который теперь оказался Давиде, несколько опередило приезд Нино. Не прошло и трех дней, как Ниннарьедду, в свою очередь, заявился в дом Маррокко — часов, примерно, около двух. Его посещение носило характер совершенно противоположный, хотя и было таким же коротким.

Поскольку на двери квартиры была табличка с надписью Маррокко, он, еще не постучав, восторженным голосом позвал:

«Узеппе! Узеппе!»

Случаю, однако же, было угодно, чтобы Узеппе в этот погожий солнечный денек отправился на прогулку с Аннитой. Узнав об этом, Нино очень огорчился, тем более, что времени у него было в обрез. Он привез братишке несколько плиток американского шоколада — он выложил их на полочку с весьма удрученной миной. Тогда Филомена срочно послала малышку разыскивать обоих гуляющих — ведь они бродили где-то совсем неподалеку, очень возможно, что в сквериках на площади Святой Марии Освободительницы. Однако, молниеносно исчезнув внизу, малышка столь же стремительно вернулась обратно — так стремительно, что ей, казалось, понадобился один-единственный вдох и выдох. Она поискала гуляк и в сквериках, и на самой площади, но, увы, не обнаружила. Она, если говорить начистоту, скрепя сердце приняла это поручение, стремясь не упустить ни одной искры из сияния этого нового и ослепительного гостя. Никогда в жизни — если исключить героев кинематографа — она не видела такого эффектного молодого человека.

Он был кудрявым, высоким, хорошо сложенным, загоревшим, дерзким, элегантным, одетым во все американское — кожаная курточка в американском стиле, укороченная в талии, рубашка и брюки гражданского покроя, но пошитые из военного американского материала. Брюки были тщательно выглажены, они держались на великолепном кожаном ремне и красиво облегали ногу. Заправлены они были в восхитительные сапожки из сыромятной кожи, совершенно вызывающего вида, такие показывают только в ковбойских фильмах. В разрезе расстегнутой рубашки на его груди приплясывала золотая цепочка, к которой было прицеплено золотое же сердечко.

Вся эпопея его военных подвигов, теперь ставшая в этом семействе настоящей легендой, читалась у него в глазах. И даже в движениях его рук чудилась некая наступательность и агрессивный напор — так что при его случайном приближении малышка тут же отшатывалась назад, поеживаясь и смеясь. Она, казалось, готова была пожаловаться присутствующим: да помогите же, он ведь и поколотить может!

И все же она подошла к нему совсем близко, с видом дерзким и даже вызывающим — она непременно хотела рассмотреть массивное мельхиоровое кольцо, которое он носил на пальце. На впадине, предназначенной для камня, были выгравированы буквы А. М. (Антонио Манкузо).

«Это мои инициалы», — объяснил он.

Она углубилась в созерцание кольца с важным видом знатока, анализирующего сокровища Великого Хана. Но вдруг опомнилась и отбежала к другому концу стола, смеясь, как сумасшедшая, над собственной необъяснимой смелостью, от которой у нее сердце заходилось.

Разглагольствовать о своих великих воинских свершениях и о приключениях последних месяцев у Нино попросту не было времени. Вдобавок, все эти события являлись для него достоянием прошлого, к ним он снисходил мимоходом и весьма рассеянно — он был поглощен днем сегодняшним, и ему слишком не терпелось перебежать из сегодня прямо в завтра. Каковы были те важные заботы, которые поглощали его теперь — оставалось загадкой, и он прямо-таки наслаждался, изображая из себя человека тайны.

Он нахмурился, узнав, что Карло, он же Давиде, был здесь, разыскивал его, но так и не нашел. Но тут же сбросил с себя огорчение, тряхнув кудрями.

«Я разыщу его в Неаполе», — решил Нино. И стал валять дурака — рассказывал анекдоты, насвистывая мотивчики песенок и то и дело разражался смехом, словно чиж — щебетанием. Он всех расшевелил, он принес с собой праздник.

Дело в том, что теперь Ниннуццо пил и ел досыта и имел полную свободу делать все, что хочется; от этого он буквально расцвел, и сейчас, в пору самого пышного своего цветения, самое острое удовольствие он испытывал тогда, когда всем нравился. Даже если эти «все» были уборщиком мусора, монахиней, собирающей милостыню, продавщицей арбузов, полицейским, почтальоном, котом — кем угодно. И даже если на шею ему садилась муха, она, казалось, говорила ему: «Ты мне нравишься». А поскольку ему так нравилось нравиться, он постоянно был воодушевлен, раскован, готов побалагурить — создавалось впечатление, что он жонглирует каким-то разноцветным мячиком. Он бросал этот мячик, и все остальные ловили его и бросали обратно; он же успевал сделать сальто и только тогда подхватывал мячик. Перебор в выставлении себя напоказ во время этой игры был более чем очевиден, но обнаруживался время от времени и невысказанный наивный вопрос — трепетный и заискивающий. Такой вот вопрос: «Ну что, в общем-то я вам нравлюсь, или как? Ах, скажите, что да, для меня так важно вам понравиться…» — и тут в его глазах, в линии агрессивного и капризного рта появлялась тень угрозы: «Если скажете, что нет, вы причините мне боль. Я хочу вам нравиться. Вы совершите большое свинство, если будете меня мучить таким вот образом…»

Эта нотка заставляла прощать ему все его тщеславие, она делала его неотразимым. И даже продавец газет, который в этот час всегда заходил к Маррокко, чтобы распить в компании стаканчик вина, вдруг стукнул кулаком по столу и сказал Иде возбужденно: «А сыночек-то ваш, синьора, далеко пойдет!»

Больше того, одна из клиенток, старушка лет семидесяти, пришедшая на примерку своего нового жакета, присела к Нино поближе, чтобы наслаждаться его обществом, а потом шепнула на ухо матери: «На вашем месте, дорогая синьора, я бы его до смерти зацеловала!»

И та же Ида, которая всегда имела на Нино зуб по самым разным причинам, то и дело разражалась тихим мелодичным смехом, который говорил присутствующим: «А ведь это я произвела на свет такого парня! Я сама его сделала!».

Тут же Нино стал рассказывать, что все прошлое лето он, можно сказать, протанцевал, и сразу же принялся учить женщин каким-то новым танцам; тут малышка страшно испугалась, что он сейчас ее обнимет, и от страха чуть не залезла под стол. Но он, к счастью, тут же забыл о танцах и стал закуривать сигарету то ли американской, то ли английской зажигалкой, которую он называл моя пушка. Пользуясь случаем, он предложил закурить и всем присутствующим, протянул им всем, включая и старушку, пачку американских «Лаки Страйк». Поскольку курящим оказался только продавец газет, Нино подарил ему всю пачку, вынув себе одну сигарету про запас и засунув ее за ухо. После этого он, желая рассмешить собравшихся, принялся показывать типичные позы матерого мафиози.