Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка - София Волгина

в наступившей небольшой паузе они отчетливо услышали детское агуканье прямо у двери. Осторожно открыли дверь: на них снизу смотрело приветливое лицо ребенка, издающее радостные звуки. Она, как бы говорила: «Вот она я, и я так рада вас видеть!»

Яя Сима подхватила ее на руки.

– Надо же, – удивилась она, – не ребенок, а чудо какое-то! Это ж надо: упала с сундука, не заплакала, и поползла в свои четыре месяца ни куда-нибудь, а к двери. Ах ты умница-разумница, – целовала ее яя Сима. – Далеко пойдет твоя дочка, попомнишь мои слова, – предрекла она, весело пошлепывая голую малышку.

Через ее внука, шофера грузовичка, Ирини передала, чтоб Генерал приехал за ней. Через день она с дочкой уже расположилась в материнском домике. Теснота была невообразимая и Ирини срочно стала искать комнату, снять для себя и дочки. Нашла на соседней Школьной улице, недалеко от матери и вернулась на свою работу в Осакаровское «Заготзерно». По утрам приносила спящую дочь Роконоце и уходила на целый день. Ребенка почти не видела. Уходила – Наташа еще спала, а приходила – уже спала. Зато Роконоца души не чаяла во внучке. Со временем, маленькая Наталия никак не хотела оставаться с Ирини, надрывно плакала, просилась к яе Роконоце.

* * *

Через полгода, Ирини с маленькой Наталией обосновалась в домике из двух комнат и сенцев на Школьной улице и иногда в выходные, с годовалой дочкой на руках, шла на хорос-танцы посмотреть, как веселятся односельчане. Как-то раз, она стояла там среди подруг; маленькая Наташа капризничала: резались зубки, и тут к ней подошла одна молодая, веселая русская соседка и говорит:

– Господи, что это за обезьянка на руках у такой красавицы. Брось ее, не к лицу она тебе! Пошли танцевать, потянула она Ирину за рукав.

Что и говорить, дочь у Ирини, почти безволосое, щуплое, большеротое, в папу, создание, являла собой, мягко говоря, несимпатичного ребенка. И сейчас, после слов этой девицы, дочь испуганно крепко вцепилась в маму, потому как почувствовала своим маленьким сердечком, что эта тетя говорила что-то нехорошее.

Ирина отвела руку надоедливой, беспардонной приятельницы и, еле сдерживаясь, сказала:

– Сначала роди себе такую, потом разговаривай с людьми. Иди отсюда!

Девица поскорей ушла, оправдываясь, зная Иринин крутой нрав.

Ирини стояла вполоборота, обсуждая с Марией Ксенексолцей чокнутую соседку, наблюдая, как та уходила подальше от них, стараясь быстрей смешаться с толпой, как вдруг взгляд ее остановился на парне, подходившим к пустырю с двумя их односельчанами со стороны Первомайской улицы. Плечи вразлет, высокий и стройный, он сразу обратил на себя внимание женской половины. Может, потому что был одет очень аккуратно: рубашка не висела, брюки, аккуратно завернутые в кирзовые сапоги, не морщились. И, самое главное: ни одной заплатки! Может, высокий кудрявый чуб привлекал, может красивая полуулыбка, блуждавшая на лице. Так кто-то уже улыбался, такую улыбку Ирини помнила, но кто ж это был? Ксенексолца не знала, хотя ей тоже он кого-то напомнил. Можно было спросить у Яшки, он тоже здесь тусовался. Но было как-то неудобно замужней женщине интересоваться чужими мужчинами. Ирини скрыто следила за ним, как и почти все здесь присутствующие. Через мгновенье, наверное, мозги ее отметили:

«Вот за такого любая бы побежала замуж. Вот такого бы и я любила». Минуты две она не сводила с паренька глаз и совершенно отключилась, занятая своими мыслями. Спасибо, капризная Наташа вернула ее на землю.

Ирини сразу отвела глаза: «Уставилась, бесстыжая, что люди подумают?» – ругала она себя и посмотрела на Ксенексолцу, но та тоже, как завороженная, смотрела на незнакомца. И тоже, как очнувшись, теперь уставилась на подругу.

– Что, не узнаешь? – усмехнулась Ирини.

– Кого?

– Меня. Смотришь, как первый раз видишь.

– Слушай, смотри какой парень, – показала на него глазами Ксенексолца, – Неженатый, наверное, вот бы мне такого. Смотри, какой симпатичный. Прямо красавец. А как держится!

– Ты ж замуж собралась за Муратиди Ваньку, тоже красавец, разве нет?

– Да, ладно тебе! Шучу, шучу, – засмеялась Ксенексолца, – вижу и тебе он понравился, разве нет? – передразнила она подругу.

– Красивый, ничего не скажешь, – ответила Ирини, пристально рассматривая его исподтишка, – кого – то он мне напоминает, сил нет, не могу вспомнить.

К ним подошел брат Ксенексолцы.

– Вась, кто это? – показала глазами сестра, – откуда он взялся?

– Неделю назад их семья приехала с Сибири в Шокай, чуть разместились там, и вот он сразу поехал сюда: ищет своих родственников. Между прочим, хочет видеть Христопуло. – Василий оглянулся на подходившего к ним парня, посмотрел заговорщически на подруг и спросил:

– Ирини, неужели не узнаешь своих родных?

Ирини напряженно смотрела в сторону приближавшихся ребят. Вдруг она побледнела и, от удивления, не веря глазам, отступила назад. Непроизвольно раскрывшийся рот, прикрыла ладонью:

– Алексис? – светлые брови Ирини поползли вверх. К ним уже направлялись незнакомец с Генералом и Митькой Поповиди.

Ксенексолца поскорее забрала ребенка из рук подруги.

Алексис на радостях поднял Ирини с пола и обнимал на весу с минуты две. Потом Ирини только успевала смахивать слезы широким рукавом блузки.

Ксенексолца растерянно проговорила, глядя на подругу:

– Поистине, «у радости глаза круглые, а у страха глаза велики!» Посмотрела бы ты, какие у тебя круглые глаза!

– Немудрено, – ответил за нее Алексис, – так бывает, когда вдруг встретишься родственникам после стольких лет!

Он взял на руки маленькую Наталию, заговорил, угостил леденцом. Довольная девочка, крепко ухватила доброго дядю за шею.

Алексис прогостил у Роконоцы три дня и Ирини оставалась там ночевать, потому что гость рассказывал и рассказывал, а Христопуло с Харитониди, Истианиди, знакомые, друзья, которые понабились в дом до упора, все не хотели отпускать его. Столько хотелось им расспросить о ссыльной жизни Алексиса, его родных и других соплеменниках. Первое, что Алексис поведал – все в их семье живы, но не знают ничего о дяде Костасе Метакса, его арестовали отдельно в Сочи. Пришли в школу и забрали прямо на его уроке. Роконоца, Ксенексолца и яя София очень сокрушались по этому поводу: они знали и любили Костаса.

Многие надеялись выяснить Что-нибудь о своих дорогих людях. Тем более, что рассказчик просто живописал все события этих тяжелых лет. Казалось бы, что вот уже все рассказал, нет, опять возвращались к началу, или середине или концу пребывания Алексиса и его семьи в таежных сибирских местах.

– А вот расскажи, – просил Самсон, – ты говорил, река Кеть, это что за река? И рыба там водится?

Алексис смущенно улыбнулся. Вообще, поначалу, он очень смущался всеобщему вниманию к нему. Говорил, склонив голову, как бы говоря: «Вы уж