Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка - София Волгина

жизнью. Правда, он не регистрировался с ней, и новорожденный сын носил Мусину фамилию. Митьку-чечена устраивало это. Уж слишком шустрая у него была жена, а он не любил над собой никакой команды. Недаром его прозвали Чеченом. Иногда удивлялся, как это он мог дать ей над собой власть? До того доходило, что в ссорах она могла обозвать его черножопым. И кожей были одинаково цвета и глаза у нее были карие, а у него зеленые и волосы у обоих черные. Когда она во второй раз его так обозвала, он схватил ее за шиворот и слегка придушил:

– Ну говори, чем это моя задница черней твоей, а? – спрашивал он ее, еще сильнее сдавливая ей дыхание. Она выкатывала глаза:

– Отпусти, я просто так сказала.

– Нет, не просто так, я тебя знаю, говори, а не то задушу.

От родительской возни проснулся крепко спавший полугодовалый Павлик.

– Дурак, подумай о ребенке, – визжала, извиваясь, жена.

– Раньше надо было думать, а теперь отвечай пока не поздно, сучья душа.

По лицу Маруси бежали слезы, она задыхалась:

– Скажу, только отпусти.

– Нет, говори сейчас, – ослаблял Митька стиснутые руки

– Все русские так называют вас, греков, я слышала, потому так сказала.

– Ах русские, – рассвирепел муж, – с чего это они нас могли так прозвать, говори сука, не то сейчас размажу по стенке! Ну!

Муся, сжавшаяся в комок, закрыв голову руками, дрожащим голосом пропищала:

– Сама не знаю, называют и все. Наверное, потому, что смуглые.

– Да ты, чернее меня, б-ять, уж кто черножопая, так это ты!

– А-а-а, – вопила Муся, Митя, я больше не буду, обещаю тебе

– Смотри, сука, иначе пеняй на себя, – он швырнул ее в дальний угол, хлопнул дверью и ушел из дома.

Муся поднялась, кривясь от боли в боках и животе. Растирая шею, она лихорадочно начала собирать вещи. Все! Нет жизни с этим черножопым Чеченом. Надо уходить. Она подошла к плачущему ребенку, успокоила, дала попить, сама залпом выпила стакан воды.

«С другой стороны, – размышляла она, – дом у нас полная чаша, все благодаря ему. Сама сейчас не могу работать. Куда я дену ребенка. Кто будет нас кормить? Нет, – она опустила руки. – Надо терпеть и сдерживаться. Хочешь обозвать, найди другие слова. – Маруся не долго себя уговаривала, но мстительно думала об отмщении, – Я ему еще мозги вставлю! Я – не я буду! Вернулся бы только домой».

Митька – чечен вернулся, как раз, в тот день, когда ему сообщили о смерти матери. На похороны из Шокая он поехал с женой и сыном.

* * *

После похорон, все собрались в доме покойной, помянули. Дядя Савва Шапра-ниди уныло поглядывал на всех исподтишка. Пока сестра болела, он часто навещал ее. Ирини видела, он очень уважал и ценил жену брата. Теперь ему явно было не по себе. Уже собираясь уходить, обронил:

– Вы, это…живите дружно. Матери нет, так не обижайте сестру. Делайте ей поблажку. Савва согласно кивнул. Тоже и Федя. А Митька – чечен подскочил, как ужаленный:

– Какие поблажки? Еще чего! Что заслужит, такое и будет к ней отношение.

Дядька Савка от неожиданности даже вздрогнул, но ничего не сказал. На другой день Чечен уехал, а Савва, Ирини и Федор пошли к дядьке. Он приглашал.

Как раз в тот момент жена Саввы молилась в комнате перед образами. Что нашло на подвыпившего дядьку Савку, но он бросился на нее с ножом: дескать молится она, чтоб он скорее умер. Просто ненормальная выходка! Может смерть сестры Наталии так повлияла?

С трудом удержали его племянники, выбили из рук нож, уже приставленный к горлу кричащей женщины. Очень неприглядная получилась картина, Савве было неловко перед Ирини.

Вообще дядька у них был шебутной, если не сказать с какими-то отклонениями. Неуживчивость его проявлялась во всем: не имел ни одного друга, окружающие его вообще недолюбливали за грязный злой язык, за необоснованные нападки. С жены, сущим ангелом, пил кровь ежечасно, с детьми не находил общий язык, так же, как и с племянниками. Еще живя в Адлере, поехал он как-то в Краевско-Греческий починить ружье, а греки-Трапезундейцы напали на него, хотели за старые грехи (немало девок там попортил) мозги вставить, а он наставил на них испорченное ружье, сказал, стрелять будет. Ну те, думая, что ружье исправное, отстали от него, а то неизвестно чем бы могла закончится эта встреча.

Право слово, Савва Алексанриди стеснялся, что он носит имя своего дядьки. Вот ведь его мама Наталия и дядя Савва – брат и сестра, а если сравнивать, то земля и небо. Небо, конечно, мама.

Похоронив мать, Савва решил переехать с женой на станцию Шокай. Митька-чечен пока был на похоронах успел уговорить своего брата.

Через две недели они с Ирини переехали в Шокай. Это была маленькая станция в три раза меньше Осакаровки, представляющая из себя поселок из пяти улочек с рядами низких, почерневших от времени деревянных домов. Некоторые были огорожены, как и в Осакаровке, плетневыми заборами. По улицам, как положено бродил скот: и свиньи, и козы, и бараны, и коровы, и телки. Гагакали белыми островками гуси, крякали пестрые утки, и кудахтали линялые куры. Иногда можно было услышать всхрапывание лошади, тянувшую подводу. В Шокае, как утверждал брат, работа на лесопильном заводике была не тяжелой и платили нормально. Савва любил работать с деревом. Население Шокая в основном составляли русские, но и греков было немало. Всего-то обитало там не более сотни человек.

«Интересно, – думал Савва, – казахский поселок, а казахов нет. Интересно…». Зато было много ссыльного люда. Митькина работа была возить на легковой машине директора завода. Сюда он попал потому, что Марусина семья жила здесь и у них была хорошая пристройка к дому, где разрешили разместиться Марусе с мужем и дитем. У их знакомых тоже была времянка, которую сдавали за копейки. Ирини не хотелось уезжать от родных, хотя ехать с Шокая до Осакаровки всего ничего. Но Савва уговорил возможностью пожить вдвоем, без сестры и младшего брата. В самом деле, хотелось пожить самостоятельно. Ирини была на девятом месяце беременности, но с помощью Саввы принялась обустраивать запущенную времянку: побелили, отмыли окна, вымели везде паутину, повесили марлевые занавески, отскребла деревянные некрашеные полы.

И стало более – менее сносно жить в этой «дырке» как ее называла Ирини. Она плохо набирала вес, но радовалась, что тошнота ее больше не мучает. Ела плохо, хотелось арбузов, а где ж их взять, тем более в январе? Перед Новым Годом, Савва ездил с братом в Караганду