Сказы казачьего Яика - Владилен Иванович Машковцев

такое желание изъявляли неоднократно и настойчиво. Поэт Борис Ручьев, например, будучи колымским заключенным, писал трижды заявление об отправке его на фронт. Из пяти тысяч магнитогорцев, осужденных по 58-й статье, никто не был тогда реабилитирован, помилован или отправлен на войну.

И невозможно пока сделать заключение – по каким причинам это происходило: из-за «неблагонадежности» репрессированных или по необходимости иметь дармовую и окупающую себя рабочую силу на лесоповалах и рудниках Севера, Колымы, Сибири и Казахстана? Возможно, играло роль и то, и другое соображения.

Появился и новый, многочисленный пласт ущемленных в правах людей: мобилизованные в так называемую «трудовую армию». Если А. Рассохин, воспоминания которого процитированы ранее, отказывается «вспомнить даром» те годы, то следует отметить, что он все же считал себя не заключенным, не полузаключенным, а военным рабочим. Были, однако, и другие мнения.

Доктрина Л.Д. Троцкого о мобилизации и переброске рабочей силы по армейским законам, реализованная И.В. Сталиным в годы войны, была, конечно, мягче массовых арестов, но не уступала по жесткости акциям со спецпереселениями. Узбек Т. Кенжабаев свидетельствовал: «Нас, как арестованных, привезли на Магнитку под охраной, поселили в бараке с двухъярусными койками, в проходах между ними не протиснуться, грязь, духота, голод. Работали мы плохо, еле держались на ногах. Узбеки и таджики умирали сотнями, тыщами. В нашем бараке из двухсот человек первого завоза осталось в живых лишь тридцать дехкан. Никакими трудармейцами мы не были. Мы были зеками. Тех даже кормили лучше, чем нас. Тяжело было, особо зимой. Да и мы народ о семьях заботливый. Хотелось многим привезти домой деньгу. Бывало, умрет от истощения узбек, а в поясе, под халатом сто тыщ рублей. Но тогда все мерли, как мухи: и русские, и татары, от голода, от болезности».

По исследованиям доктора исторических наук И.Ф. Галигузова, уже в 1943 году на предприятиях Свердловской и Челябинской областей работали более 70 тысяч узбеков, казахов, таджиков, киргизов. А эшелоны с «трудармейцами» все прибывали и прибывали…

«В начале 1945 года, – пишет И.Ф. Галигузов, – в общей численности рабочих-строителей основного производства треста “Магнитострой” 43,4 процента составляли мобилизованные и лишь 23 процента – кадровые рабочие».

На ММК, МКЗ, ММЗ и на некоторых других производствах процент кадровых рабочих был выше, чем в тресте «Магнитострой». Но в целом можно заключить, что на Магнитке 40-х годов, как и в 30-е годы, добрая половина трудящихся были спецконтингентом. Магнитка была не только партийно-комсомольской, но и каторжной. Другое дело, что «трудармия» была порождена не идеологическим маразмом, а суровой необходимостью, трудностями военного времени, может быть, единственным путем спасения государства. Да и качественное состояние спецконтингента военных лет на Магнитке было иным. Все-таки ведь не заключенные, не униженные и ограбленные спецпереселенцы, а мобилизованные в «трудармию», на время войны. Многие из них вросли в землю уральскую, остались, пустили славные семейные корни. Дети и внуки их стали людьми известными, влиятельными, заслуженными.

В годы войны на Магнитке весьма многочисленны были и так называемые «фитили». Какой-то одной возрастной категории они не имели. Это были и подростки, и молодые строители, металлурги, и старые рабочие, которые от изнеможения не могли после трудовых смен добраться до своих бараков на отдых. Они оставались ночевать, спать в строительных будках, в цехах у отопительных батарей, в тоннелях подземных коммуникаций. «Фитили» не умывались месяцами, носили грязные телогрейки, невообразимые отрепья, брезентовые ботинки с деревянными подошвами и т. п. К ним, неопрятным, опухшим, опустившимся, проедавшим карточки и зарплату за неделю, относились пренебрежительно, называя их даже в глаза – «фитилями». В рабочих столовых несчастные собирали объедки, облизывали тарелки, вылавливали остатки пищи в помоях, отбросах. На прогулы они не отваживались, однако. Работали хорошо, сменные задания перевыполняли. «Фитили» просуществовали на Магнитке до конца 40-х годов! Обликом Магнитки военных лет они, безусловно, не были. Просто незначительный штрих действительности.

А вот эвакогоспитали в нашем городе заслуживают внимания и доброго слова. Первый госпиталь оборудовали и развернули срочно в школе № 31, начальником его стала заведующая горздравотделом Ольга Владимировна Агеносова. Наиболее крупным, известным стал эвакуированный из Смоленска госпиталь № 2191, который возглавлял полковник медицинской службы Константин Иосифович Дробышевский. Госпиталь разместили в театральном зале левобережного ДКМ. Вскоре на Магнитке функционировало уже девять госпиталей (в зданиях школ 5, 8, 16, 29, 31, 47).

Многие бойцы и офицеры в госпиталях сроднились с Магниткой и личной судьбой. Они были молоды, влюблялись в медсестер. И чувства их были светлы, пронзительны, удивительны своим богатством, постоянством, верностью. Истории этих знакомств, судьбы молодых людей того времени могли бы заполнить сотни страниц в захватывающих душу романах. Воспроизведем сокращенно для примера воспоминания З. Толкачевой, опубликованные в одной из наших местных газет («МР», 9.02.95 г.):

«В 1940 году я закончила Миасское педагогическое училище и годичные курсы медицинских сестер. Когда началась война, я жила в Магнитогорске. В первые же дни войны явилась в призывной пункт с военным билетом, чтобы меня отправили на фронт. Но мне ответили: “Девушек пока не берем, ждите повестку”.

В конце июля я получила повестку, меня направили в эвакогоспиталь 3174. Тогда почти во всех школах были госпитали. Там я встретила Григория Васильевича Толкачева в офицерской палате, тяжелораненого. Он был такой скромный, терпеливый, вежливый, добрый. Мне он сразу понравился. Поначалу мы с ним обменивались только взглядами, а потом начали писать друг другу записки. Полюбили друг друга. Мне было 19 лет, ему 22. В госпитале он лечился четыре месяца. У нас была очень строгая дисциплина, работали мы по 12 часов в сутки. Вечерами для раненых иногда показывали кино. И когда Гриша начал передвигаться на костылях, он опускался в зал по лестнице, просил меня остаться в кино после работы, но я боялась начальника госпиталя, она у нас была очень строгая.

В вечерние смены мы собирались в коридоре за дежурным столом. Выходили из палаты Гриша на костылях и другие раненые, пели песни. Я знала много песен и всегда запевала. Гриша очень любил песню “Ты не вейся, черный ворон”.

Наш госпиталь был одним из лучших в области. Лечение и уход за ранеными были хорошие, и раненые быстро выздоравливали, их отправляли на фронт. В ноябре 1941 года Григорий выписался “годным к нестроевой службе”, с переосвидетельствованием через три месяца. Он пришел жить к нам, и мы с ним поженились. Ему очень нравился Магнитогорск. Он мечтал жить после войны только в Магнитогорске.

Через три месяца военкомат направил его в Нязепетровск, где он готовил молодых солдат для фронта. Он часто писал мне письма и высылал деньги по аттестату.