Сексуальная жизнь в Древнем Риме - Отто Кифер

Но на вопрос, почему столь полезный для империи режим прекратил свое существование, Ферреро не может дать иных ответов, кроме «постепенного распада», происходящего от «внутренного истощения», и в конечном счете от стоического и христианского учений, которые «своей основополагающей идеей о равенстве всех людей и народов перед нравственным законом» пробили «броню принципов аристократии и национализма». Поэтому Ферреро вынужден признать, что деградация системы управления не может быть решающим фактором в крахе империи, как пытаются убедить нас другие его сочинения. Все названные им причины, без сомнения, должны были дать вклад в общий итог. Но не они были основной причиной, так же как и бюрократический аппарат Диоклетиана, обходившийся в колоссальные денежные суммы, которые доставались путем резкого повышения налогов, что способствовало параличу мировой экономики. Описанное нами состояние вещей было вызвано всеми вышеупомянутыми причинами, действующими не независимо друг от друга, а совместно.

А какие последствия, можем теперь задаться вопросом, имела деградация (или, скорее, новое развитие) римской нравственности? Разумеется, она не была столь существенна, как считают многие историки вслед за Августином. Напротив, создается впечатление, что римляне изменили свое отношение к любви, браку и сексуальной жизни, когда изменился и мир вокруг них. Когда все, на чем строится жизнь человека, становится сомнительным и ненадежным, его сексуальная жизнь тоже обречена на отклонения. С другой стороны, человек, нашедший в учении Иисуса новое отношение к жизни и человечеству, находит новый смысл и новые ценности и в любви; и такая перемена отнюдь не является деградацией.

Итак, мы выяснили: неверно утверждать, будто древнюю цивилизацию сгубила ее аморальность. Истинные причины ее падения и преобразования, известного как упадок Древнего мира, имеют иную природу и относятся к иным сторонам человеческой жизни.

Заключение

В любой подобной работе, цель которой – описать цивилизацию и интимную личную жизнь наших предшественников, древних римлян, неизбежно проявится, подобно фону на яркой и пестрой картине, авторская жизненная философия. Читатель неизбежно ознакомится с общим отношением автора к жизни в древности; но он узнает и отношение автора к проблемам человеческой жизни в целом. Любая попытка скрыть это отношение приведет к появлению не живой книги, а засушенного собрания свидетельств; и не менее сухой книга станет оттого, что эти свидетельства будут даны в переводе, а не на языке оригинала. Кроме того, автор данной работы и не намеревался скрывать свои взгляды, ибо его работа является в некотором роде выражением веры. Выше уже говорилось, что, столкнувшись с требованием писать «объективно», мы поднимем руки и ответим, что не верим в возможность появления какой-либо исторической работы, обладающей абсолютной объективностью. В конечном счете предметы и даже исторические факты не обладают собственной ценностью; их наделяют этой ценностью люди, и величина этой ценности зависит от того, определяет ли ее Тацит либо Светоний или современный историк. В данной книге мы оценивали свидетельства с собственной субъективной точки зрения. Но следует ли из этого нежелательность и невозможность представить эту точку зрения читателю? Скрыть ее, как мы уже сказали, нельзя. Любой автор, как бы объективен он ни был, выдает свою индивидуальность в своем подходе к античной цивилизации, к Римской империи, к идеалу империализма…

И мы можем сказать, что «Афоризмы» Ницше или любая крупная работа на тему античности больше говорит об авторе, чем об его теме. Но мы не согласны считать это криминалом. Это не более чем доказательство того, что конкретный автор видит в античной цивилизации не сухой материал для изучения, а живой организм, с которым он должен вступить в борьбу, чтобы отвергнуть его либо самому стать сильнее. В итоге он оказывается связан с античной цивилизацией, и та становится частью его жизненной философии.

Ученые и историки могут качать головой, но Ницше, например, подобные сомнения никогда не беспокоили. Собака лает, караван идет. Разумеется, нам и не приходило в голову сравнивать нашу книгу с произведением столь великого ума, как Ницше. Но на его примере мы пытались продемонстрировать свою цель: разобраться в каком-то отрезке истории, чтобы пролить немного света на свое собственное время.

Эти причины представляются автору законным основанием для объяснения подоплеки данной книги, исходя из собственного представления о своих намерениях и своего общего мировоззрения. Иначе некоторые главы данного труда (например, о крушении Рима и его причинах, а также религии и философии в связи с сексуальной жизнью) могли оказаться менее понятными, чем надеялся автор.

Современные морализаторы часто сетуют на то, что в наше время люди «оказались без корней посреди пустой вечности». Это чувство беспомощности и невежества перед лицом жизни выражается в поисках, которые ведут многие из нас, – в поисках той скалы, за которую можно зацепиться в поисках твердой опоры под ногами. Никто не знает первопричины или смысла этого скоротечного и нестабильного существования; открытия и изобретения, объясняющие последние тайны мира, не делают нас ни более счастливыми, ни более знающими. Неуверенность, нерешительность, бесцельность и беспомощность – таково состояние человека в современном мире, в этом лишенном Бога, пустом, «цивилизованном» мире. Отсюда и причина того, что люди вечно ищут чего-то нового в любой сфере жизни: от образования до экономики, от науки о правильном питании до религии. Такую картину рисуют нам морализаторы, и каждый человек по-своему реагирует на нее; массы все громче требуют хлеба и зрелищ, в то время как так называемые образованные классы жалуются, что они остались последними оплотами цивилизации среди надвигающегося варварства.

Но истинный философ с душой, нерастревоженной бессмысленной суетой нашей быстротечной жизни, хладнокровно взирает на воды, которые вздымаются вокруг него штормовыми волнами. Он смеется – с иронией? Или с юмором? Или с глубоким сочувствием к своим собратьям, обреченным на медленное увядание среди шума и ярости? Он поднимает взор – в небесах горит вечное солнце, его волосы ерошит неизменный ветер, но у его ног неистово кипит море. Будет ли оно бушевать и бесноваться вечно?.. Нет. Когда ветер уляжется и ураган утихнет, тогда оно успокоится, и солнце будет отражаться в его неподвижной голубизне.

Однако и это спокойствие не вечно. Снова и снова будут налетать бури и громоздиться волны в яростной битве стихий. Нет отдыха в мире Рождений и Смертей. И за каждой бурей будет следить безмолвный мыслитель, в гневе, изумлении, или обезумев от горя, или со спокойной улыбкой; а может быть, он воскликнет, подобно гетевскому Линкею: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Тот же Линкей выкрикнул со своей башни слова, которые цитируют гораздо реже: «Каким мрачным ужасом встретит меня тьма этого мира?» Он видит, как исчезает в дыму и пламени уединенное счастье Филемона и Бавкиды – символ, который мы должны нести в сердце. Снова и снова на наших глазах такое счастье исчезает в пламени, а жизнь счастливых людей рушится или кончается гибелью. В наши дни? Не только в наши дни – всегда и всюду, где только живут и стремятся к счастью люди.

И мы снова должны прислушаться к суровому голосу Шопенгауэра, указующему нам путь через мрак: «Есть лишь одна врожденная ошибка – убеждение в том, что мы живем, чтобы быть счастливыми. Она является врожденной, потому что связана с самой нашей жизнью, и все наше существование является лишь ее отражением, и наши тела носят на себе ее знак. Мы – не более чем воля к жизни; и повторяющееся удовлетворение этой нашей воли – именно то, что мы облекаем в идею счастья. До тех пор, пока мы цепляемся за эту врожденную ошибку и находим ей подтверждение в оптимистичных вероучениях, мир кажется нам полным противоречий. При каждом шаге, при каждом великом или малом деянии мы должны учиться тому, что этот мир и эта жизнь созданы не для того, чтобы сохранять счастье… Итак, любое событие в жизни стремится отучить нас от этого врожденного заблуждения и убедить нас, что цель нашего существования – не в том, чтобы быть счастливыми. Если мы взглянем на жизнь более пристально и бесстрастно, мы поймем, что ее истинное предназначение в том, что мы не должны быть счастливыми. Жизнь устроена так, что отвращает нас и наполняет нас омерзением, заставляет нас отшатываться от нее, как от наваждения, чтобы наше сердце наконец излечилось от своего безумного желания жить и наслаждаться жизнью и отвернулось от этого мира».

Неутешительная философия! По крайней мере, так о ней отзываются современные прекраснодушные гуманисты. И она неутешительна для современной цивилизации. Она с безразличием или отвращением смотрит на все чудесные достижения этой цивилизации, от новейших самолетов и последних танцев до смертоносных ядовитых газов, и все их отвергает: ни одно из них не в состоянии принести истинный мир в сердца. Философ продолжает, освещая своими словами тьму, которая, как говорят, затуманивает ему взгляд на мир: «Страдание, в сущности, есть процесс очищения. В большинстве случаев лишь страдание очищает людей от греха, то есть освобождает от иллюзий воли к жизни».