Сексуальная жизнь в Древнем Риме - Отто Кифер

Так или иначе, мы видим из всех приведенных выше фактов и описаний, что загадка Гелиогабала остается нерешенной. Нам представляется, что решение не будет найдено, если принимать за исторические факты все абсурдные и вульгарные россказни Лампридия или сочинять на их основе сенсационные романы, вроде того, что принадлежит перу голландского автора Куперуса. Стоящая перед нами проблема более сложна. По нашему мнению, наиболее близко подошел к правде об этом таинственном сирийском юноше Геродиан; соответственно, и наш рассказ опирается главным образом на его свидетельства.

Глава 7

Гибель Рима и ее причины

В раннехристианских сочинениях и в последующих трудах историков и морализаторов рефреном проходит идея, что гибель Рима явилась естественным следствием его сексуальной деградации, роскоши и вырождения римского народа. В данной главе мы попытаемся оценить, в какой степени это предположение верно, а в какой его следует отбросить.

Оставим шумные улицы современного Рима и углубимся в священную тишину руин Форума. Взгляните на древние стены, на белоснежные колонны на фоне лазурных небес; затем обратите свой взор на Палатин, где среди камней императорского дворца поднимаются темной стеной сосны, оттененные деревьями в голубом цвету. Или же прогуляйтесь по Виа Сакра, под колоссальной аркой, воздвигнутой в честь победы Тита над иудеями; подойдите с благоговением к огромному амфитеатру Флавиев, встающему перед вами, как изрезанная горная цепь, и вас непроизвольно охватит чувство, которое Гельдерлин выразил следующими словами:

Города и народы, устав в тяжких трудах,Стремятся забыться в объятиях смерти.Тщетны были их поиски идеала,Но священно забвение вечного сна.

В Риме загадка рождения и смерти людей и народов становится насущной и животрепещущей, как ни в одном другом городе мира. Если даже такой народ, как римляне, чья империя казалась вечной, в итоге все же обратились в прах, подобно мотыльку-однодневке, в чем смысли цель нашей жизни, наших трудов, наших надежд и наших убеждений?

Мы ошибемся, если подумаем, что эти вопросы и мысли возникли лишь в наше время и что сами римляне никогда над ними не размышляли. Люди очень давно поняли, что любые империи, какими бы великими и могущественными они ни были, все же обречены на гибель. Уже во время 3-й Пунической войны историк Полибий размышлял о преходящем счастье народов мира: и ясно, что он не верил в вечность Рима, хотя в открытую не говорил этого. Всем известна впечатляющая сцена из его 38-й книги, сохраненная для нас Аппианом, в которой мы видим гордого победителя Карфагена среди руин этого древнего соперника Рима, мрачно размышляющего о том, как изменчива людская судьба. Он цитирует две знаменитые строки из «Илиады»:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама[112].

И тем самым предвещая судьбу своей родины, Полибий добавляет: «Лишь великий, совершенный и незабвенный человек способен в момент триумфа над врагами думать о своей участи и о капризности фортуны и посреди собственного счастья помнить, что счастье преходяще».

Исключительно интересные слова (обычно не привлекающие внимания современных авторов) содержатся в письме, адресованном Цицерону; в нем Сервий Сульпиций, один из его друзей, пытается утешить адресата в безвременной смерти его дочери (Цицерон. Письма к близким, iv, 5):

«Я поведаю тебе о случае, который принес мне некоторое утешение, в надежде, что мой рассказ облегчит и твое горе. Возвращаясь из Азии, я плыл от Эгины к Мегаре и взирал на окрестные земли. Позади осталась Эгина, впереди находилась Мегара, справа был Пирей, слева Коринф – когда-то цветущие города, теперь же поверженные и лежащие в руинах. Вот о чем я размышлял: «Подумать только, мы, создания-однодневки, считаем невыносимым, когда один из нас умирает или погибает (и это при скоротечности нашей жизни), когда здесь, на таком малом пространстве, лежат непогребенные останки стольких городов! Сервий, держи себя в руках и помни, что ты человек». Верь мне, мой друг, эти размышления очень помогли мне собраться с силами. И я советую тебе поразмыслить о том же самом. Совсем недавно, за недолгий промежуток времени, погибло много знаменитых людей, наше Римское государство понесло великие потери, и все провинции были потрясены до основания. Зачем столь сильно горевать из-за смерти одной-единственной девушки? Она умерла бы либо теперь, либо на несколько лет позже, так как была смертной».

Мог ли написать такие слова римлянин, веривший, что его государство будет существовать вечно? Когда погибла республика, сменившись принципатом, подобные голоса стали раздаваться все чаще. Гораций в знаменитой «Римской оде» (iii, 6) заявляет, что мир клонится к упадку с каждым новым поколением. Лукан, поэт эпохи Нерона, видит опасность в чрезмерных размерах империи и в «зависти судьбы». Другие авторы наблюдают вокруг себя духовную деградацию. Веллей Патеркул, современник Тиберия, указывает на упадок искусств, говоря (i, 17): «Самым большим препятствием в достижении совершенства произведения оказывается непостоянство… естествен упадок того, что не двигается вперед…» И это, утверждает он, случилось в Риме с риторикой, скульптурой, живописью и резьбой.

Тацит в своем «Диалоге об ораторах» указывает на упадок риторики (Диалог 28): «Кто же не знает, что и красноречие, и другие искусства пришли в упадок и растеряли былую славу не из-за оскудения в дарованиях, а вследствие нерадивости молодежи, и беспечности родителей, и невежества обучающих, и забвения древних нравов? Это зло сначала возникло в Риме, затем охватило Италию, а теперь уже проникает в провинции»[113].

Даже Сенека, обычно указывающий на хорошие стороны любой эпохи, вынужден признать, что Римская империя вступила в период старения, лишившись при принципате своей свободы (цит. по: Лактанций. Божественные установления, vii, 15).

Историк Флор, живший во II веке н. э., сравнивает развитие римской нации с развитием человека (i, 1): «Если представить римский народ одним человеком и рассмотреть всю его жизнь в целом: как он возник, вырос и, так сказать, достиг расцвета сил, как позднее состарился, то можно насчитать четыре ступени и периода. Первый возраст – при царях – длился почти четыреста лет, в течение которых римский народ боролся с соседями вокруг самого города. Это его младенчество. Следующий возраст – от консулов Брута и Коллатина до консулов Аппия Клавдия и Квинта Фульвия – охватывает сто пятьдесят лет, за которые он покорил Италию. Это было самое бурное время для воинов и оружия. Посему кто не назовет его отрочеством? Затем до Цезаря Августа сто пятьдесят лет, за которые он покорил весь мир. Ведь это сама юность империи и как бы некая мощная зрелость. От Цезаря Августа до нашего века неполные двести лет, когда из-за бездеятельности цезарей римский народ словно состарился и перекипел»[114]. Флор также видит в обширности и мощи Римской империи одну из причин ее упадка (i, 47; также iii, 12): «И я не знаю, было бы ли лучше для римского народа ограничиться Сицилией или Африкой или даже, не тронув их, господствовать в одной Италии, чем, поднявшись до такого величия, губить себя своими же силами. Ведь гражданские страсти породило не что иное, как избыток счастья. Прежде всего нас испортила побежденная Сирия, а затем азиатское наследие царя Пергама. Эти сокровища и богатства обрушились на нравы века и повлекли ко дну государство, погрязшее в тине собственных пороков… Откуда бы взялись рабские войны, если бы не переизбыток рабской челяди? И могло ли выступить против своих господ войско гладиаторов, если бы расточительность, распространившаяся для приобретения поддержки плебса, не поощряла его любовь к зрелищам и не превратила казнь врагов в некое искусство? Что касается более явных пороков, то разве они не результат стремления к занятию магистратур, в свою очередь вызванного жаждой богатства? Вот откуда марианская, а затем сулланская буря. А пышные пиршества и расточительная щедрость – разве не от богатства, которое тотчас не порождает бедность? Она бросила Катилину против своей родины. Откуда, наконец, сама страсть к господству и властвованию, как не от чрезмерных богатств? Именно это вооружило Цезаря и Помпея факелами фурий на погибель государству»[115].

Наконец, последним о том же самом писал Зосим – историк эпохи Гонория. Правда, он был не христианином, а убежденным сторонником старой государственной религии. Он видел вторжения готов и вандалов и полагал, что гибель империи (или, как он называет это, переход власти к германцам) является следствием того, что Рим отвернулся от веры отцов. Его мнение было у христиан столь непопулярным, что ученые объясняют порчу текстов Зосима их языческим содержанием. Однако они во многих отношениях представляют собой важное дополнение к христианской мысли и сочинениям того времени. Мнение Зосима о причинах гибели Рима появляется в разделах, описывающих правление Феодосия (iv, 59):