В постели с Елизаветой. Интимная история английского королевского двора - Анна Уайтлок

В феврале 1594 г. по обвинению Кахилла арестовали Генри Уолпола, иезуита, когда тот высадился у Фламборо-Хеда в Йоркшире. Для допроса туда послали Ричарда Топклиффа, известного «охотника на иезуитов». Уолпола подвергли долгим, мучительным пыткам. Снова и снова Уолпол повторял, что прибыл исключительно с религиозными целями: отправлять обряды и призывать английских католиков хранить верность своей королеве. Он с ужасом отверг обвинения в том, что поощрял убийство Елизаветы. Однако ему не поверили и приговорили к казни через повешение, потрошение и четвертование. 7 апреля его казнили. Против него не было никаких улик, кроме заявлений Кахилла, но то, что он был иезуитом, оказалось достаточным основанием для обвинительного приговора.

Уильям Сесил предложил новые меры, направленные на охрану королевы, и более строгий доступ ко двору. Он посоветовал изгонять ненужных людей и сократить число слуг. Просителей, стремившихся получить аудиенцию у королевы, обыскивали секретари и церемониймейстеры. В прокламации объявлялось, что «ее величество запрещает всем, кто не служит совету или другим придворным, служащим ее величеству, являться ко двору или находиться вблизи двора».[1069] Никто не мог входить во дворцы черным ходом, кроме слуг, получавших особое разрешение; двери черного хода должны быть постоянно заперты. Что еще важнее, страже и церемониймейстерам вменялось в обязанность разгонять толпы, если они скапливались в пределах 2 миль от двора, когда двор переезжает с места на место: «Тех, кого обнаружат в недозволенном месте, следует допросить, а если они не назовут достаточной причины, по которой там находятся, их отправят в тюрьму».[1070]

17 февраля по приказу Тайного совета во все порты разослали чиновников по особым поручениям. Они должны были обыскивать, допрашивать и, если понадобится, задерживать всех въезжающих в страну.[1071] Особые меры предосторожности следовало принять против ирландцев, живущих в Лондоне и вблизи елизаветинского двора, и особенно против тех, кто служил в мятежном полку сэра Уильяма Стэнли. Выпустили еще одну прокламацию, в которой объявлялось, что отдельные личности тайно проникли в страну «с полным намерением, по наущению дьявола и его приспешников, врагов ее величества, и мятежников на том берегу, подвергнуть опасности жизнь ее величества». В прокламации предписывалось арестовывать бродяг и депортировать ирландцев: «Ни один человек, рожденный в Ирландии, не имеющий точной цели или места проживания, не должен оставаться в нашей стране».[1072] Хотя авторы прокламации имели своей целью ограничить число подозреваемых, которые могли приблизиться к королеве, особенно когда она совершала летние переезды, вероятность покушений возрастала.[1073] Хотя и сама Елизавета, и ее советники понимали, что во время переездов она особенно уязвима, но она отказывалась ограничить общение с подданными и заявила, что скорее умрет, чем будет жить «в заточении».[1074] Пока же подозрения о втором вторжении в 1593 г. вынуждали ее не удаляться от Лондона. Почти весь конец лета и начало осени она провела в Виндзоре.

На следующий год Тайному совету сдался Эдмунд Йорк, в прошлом капитан в полку Стэнли. После сурового допроса Йорк признался, что вместе с сэром Уильямом Стэнли, отцом Уильямом Холтом и Чарлзом Пейджетом, безжалостным англичанином-эмигрантом, замышлял убить Елизавету. Они разработали подробные планы, в том числе и то, каким оружием воспользуются Йорк и его сообщник Ричард Уильямс. Хотя одни заговорщики склонялись к маленькому стальному арбалету с отравленными стрелами, Йорк в конце концов решил застрелить королеву из пистолета, а Уильямс должен был вооружиться рапирой, кончик которой был отравлен «ядом», изготовленным из бекона, чесночного сока и можжевельника.[1075] В феврале 1595 г. капитана Йорка и Ричарда Уильямса отправили на виселицу.

В те годы приближенные Елизаветы постоянно испытывали страх. Королева несколько раз находилась на грани смерти, и лишь безжалостные методы ведения следствия, которое возглавляли Сесил и Эссекс, помогали разоблачать злоумышленников. Одновременно Сесил и Эссекс доказывали свою личную преданность королеве, благодаря которой удавалось спасти ее от гибели. Разногласия при дворе, неопределенность с престолонаследием и недовольство английских изгнанников порождали общую атмосферу страха и паники.

Глава 46

Возраст и увядание

«В Лондоне ходят слухи, что королева умерла и ее увезли в Гринвич, но при дворе хранят все в тайне».[1076] Источником слухов считается Уильям Хэнкок, портной и слуга придворного музыканта, который пылко отрицал распространение сплетен. По его словам, он узнал от Джона Роджерса, лавочника из Уайтчепела, что королева больна и из-за болезни ее перевезли из Хэмптон-Корт в Гринвич.[1077] Он уверял, что не говорил о ее смерти; он выражал заботу о ее скорейшем выздоровлении.

Вскоре все разговоры о состоянии здоровья королевы и о потенциальных наследниках престола были запрещены. Нарушителям грозили обвинения в подстрекательстве к бунту и клевете. Когда в феврале 1593 г. пуританин, член парламента Питер Уэнтуорт обратился к Елизавете с петицией, в которой просил назначить наследника престола, его тут же арестовали и посадили в Тауэр. Джон Харингтон, крестник Елизаветы, позже вспоминал, как Уэнтуорт писал из камеры, «чтобы сказать [королеве], что, если она не назовет наследника при жизни, ее тело останется непогребенным после смерти».[1078] Уэнтуорт пробыл в Тауэре четыре года до самой смерти, и все это время не желал хранить молчание на тему престолонаследия.[1079]

В начале 1596 г. доктор Мэтью Хаттон, архиепископ Йоркский, изложил примерно такие же соображения в смелой проповеди, прочитанной при королеве и членах палаты лордов в королевской часовне в Уайтхолле. Сделав краткий обзор английской истории и отдав дань благословенным годам нынешнего правления, Хаттон заговорил о долге Елизаветы перед Богом и народом – недвусмысленно назвать своего наследника. Неопределенность с престолонаследием придавала надежду иностранцам, готовившим вторжение, и порождала страхи перед интервенцией среди подданных; «единственный способ успокоить эти страхи – назначить наследника». Сэр Джон Харингтон впоследствии вспоминал: после того как Хаттон закончил проповедь, все решили, что королева оскорбится и «заявит, что такая проповедь – все равно что соль, брошенная ей в глаза», или, выражаясь словами самой Елизаветы, он все равно что «помахал перед ее лицом саваном, чтобы она выбрала наследника и назвала его имя». Но королева ответила великодушно. Она «предположила, что многие придерживаются такого же мнения, а некоторые, возможно, и подвигли его на такой шаг; она многое приписала его возрасту, положению и образованию; когда же она наконец высказалась открыто, мы все почувствовали себя обманутыми, ибо она очень добродушно и спокойно, не выказывая обиды, как будто она только что очнулась ото сна, поблагодарила его за ученую проповедь».