Ангел влияния. Пьесы - Юрий Михайлович Поляков

палатки. Их кончен полет.

Крылья расправил искатель разлук – самолет.

И потихонечку пятится трап от крыла.

Вот уж действительно пропасть меж нами легла.

Хором.

Милая моя, солнышко лесное,

Где, в каких краях,

Встретишься со мною?

Алапаев (забирает гитару). Марин… Или к тебе нужно теперь обращаться исключительно: мать-игуменья?

Евсевия. Лапа, не валяй дурака!

Алапаев. Марин, а почему Евсевия, почему не Евстигнея или Ефросинья какая-нибудь?

Евсевия. Так владыка при пострижении нарек. Не нравится?

Алапаев. Нравится! Но как-то странно. Полжизни была Мариной Замотиной, а потом вдруг – Ев-се-ви-я… Впрочем, тебе идет.

Евсевия. Почему вдруг? Пять лет я была Мариной Алапаевой.

Алапаев. Не забыла?

Евсевия. Вспоминаю… иногда…

Алапаев. Сколько же мы не виделись?

Евсевия. Почти тридцать лет. Я перед монастырем к тебе домой заезжала – проститься, но ты был в командировке. А твоя новая жена… беременная… даже записку у меня не взяла. Раскричалась… Думала, наверное, я тебя вернуть хочу. Она разве не рассказывала?

Алапаев. Нет.

Евсевия. Знаешь, Лапа, я тогда очень удивилась.

Алапаев. Чему ты удивилась?

Евсевия. Я думала, ты женился на той, ну… из-за которой мы с тобой… Оказалось, совсем на другой.

Алапаев. Марина, я же на коленях объяснял: увлечение, помутнение, дурь…

Евсевия. Блуд.

Алапаев. Вот-вот: он самый! А скажи, если бы у нас был ребенок, ты бы все равно ушла?

Евсевия. Наверное, нет… Ради детей женщины прощают то, что нельзя прощать. Ладно, сама виновата: не захотела с четвертого курса в «академку» загреметь. Сначала диплом, диссертация – потом дети и пеленки. Избавилась… Иногда вспоминаю, что натворила, и от стыда горю, как на первой исповеди…

Алапаев. А я ведь тебе говорил: рожай – потом разберемся.

Евсевия. Говорил? А должен был кулаком по столу шарахнуть.

Алапаев. Кулаком по столу у нас в семье ты стучала. Не помнишь?

Евсевия. Помню. Когда игуменьей стала, очень пригодилось.

Алапаев. А как твой монастырь называется?

Евсевия. Христорождественский.

Алапаев. Марин, скажи, только честно, ты во все это действительно веришь?

Евсевия. Конечно. Как же без веры жить?

Алапаев. Да вот живем как-то…

Евсевия. Оно и видно: как-то!

Алапаев. Ладно уж, праведница! Впрочем, комсомолкой ты тоже была идейной. А помнишь, как мы с тобой взносы всего курса пропили?

Евсевия. Еще бы! Я у дедушки в долг потом еле выпросила. Он еще все удивлялся, как это можно – казенные деньги потерять!

Алапаев. А помнишь, как в общагу рванули? Все ребята на праздники по домам разъехались. Комендантша тебя не пустила, и ты ко мне по пожарной лестнице забралась. Мы были вдвоем целых три дня. Помнишь?

Евсевия. Помню.

Алапаев. Лютик раньше времени вернулся, утром, с поезда, а мы с тобой четыре койки сдвинул и…

Евсевия. Знаешь, я пойду, пожалуй. Мне еще в ФХУ надо успеть…

Алапаев. Куда?

Евсевия. В финансово-хозяйственное управление Патриархии. Повидались – и ладно, рада, что жив, хоть и не здоров. Даст Бог, все обойдется. Я тебе Неусыпаемую псалтирь закажу.

Алапаев. Что?

Евсевия. Молитва такая. Очень сильная! Помогает.

Алапаев. Погоди, Марин, мы же не допели! (Ударяет по струнам, и они поют.)

Не утешайте меня, мне слова не нужны.

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны.

Вдруг там в тумане краснеет кусочек огня?

Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!

Милая моя, солнышко лесное,

Где, в каких краях,

Встретишься со мною?

Евсевия. Как жена-то твоя, здорова?

Алапаев. Которая?

Евсевия. Я только ту, беременную видела.

Алапаев. Марин, она на машине разбилась. Насмерть.

Евсевия. О Господи! Прости, Олег, я не знала…

Алапаев. Ничего. Это давно было.

Евсевия. Как ее звали? Помолюсь об упокоении души.

Алапаев. Жанна.

Евсевия. Значит, в крещении – Иоанна?

Алапаев. Наверное. Я не спрашивал. Может, она вообще некрещеная была. Я потом стал этим всем интересоваться, когда мою машину на Сретенке взорвали, а я буквально на минуту опоздал – куполами отреставрированными залюбовался. Стал с тех пор на храмы деньги давать.

Евсевия. И много даешь?

Алапаев. Никто еще не обижался.

Евсевия. А ребенок?

Алапаев. Сын. Вырос.

Евсевия. Чем занимается?

Алапаев. Пьет.

Евсевия. Есть в кого. Знаешь, Лапа, я вообще удивляюсь, как ты стал таким богатым! Ничто не предвещало. Лаборатория, походы, гулянки с друзьями…

Алапаев. Вот так и разбогател. Разрешили…

Евсевия. Жал, где не сеял?

Алапаев. Как сказать. Марин, помнишь, мы после свадьбы ездили в дом отдыха? Там еще массовики-затейники устраивали бег в мешках.

Евсевия. Помню.

Алапаев. Так вот, социализм – это бег в мешках. Были в том деле свои чемпионы. А капитализм – это бег без мешков, но с пистолетами. Важно, не только быстро бежать, но и метко стрелять…

Евсевия. Когда ты принес первый чемодан денег, я думала, вы сберкассу ограбили… Деньги сделали тебя совсем другим…

Алапаев. Марин, у тебя потом после меня было много мужиков?

Евсевия (вставая). Лапа, ну что ты мелешь? Я же монахиня. Сына-то как зовут?

Алапаев. Денис.

Евсевия. Крещеный?

Алапаев. А как же!

Евсевия. Буду молиться за раба Божьего Дионисия. Ну, прощай, Лапа!

Алапаев. Марин, уйдешь – не узнаешь, зачем я тебя позвал.

Евсевия. А как ты меня вообще нашел?

Алапаев. Честно? В больнице от безделья стал телевизор включать. Слушай, какую же чепуху людям показывают! Стыдно смотреть! Вдруг вижу в новостях: мать-игуменья Евсевия рассказывает, как по кирпичику монастырь строит. Присмотрелся, елки-палки: Марина Замотина!

Евсевия. Мы сестринский корпус 17-го века восстанавливаем, там была колония для малолетних преступников, потом склады. Строим на пожертвования. А позвал-то зачем?

Алапаев. Понимаешь, Марин, операция будет тяжелая… Сердце поменять, это тебе не грыжу вправить. А ведь и от грыжи помирают. Но главное, поговаривают, с новым сердцем человек становится другим…

Евсевия. Люди и со старым сердцем сильно меняются. Я-то видела…

Алапаев. Нет, это не то! Вдруг все мое прошлое ампутируют – и в ведро. А ты у меня все-таки здесь… (Показывает на грудь.) Может, звучит глупо, но я захотел тебя увидеть со старым сердцем. Понимаешь?

Евсевия. Понимаю. Какой же ты, Лапа, фантазер! Этим и брал.

Алапаев. Давай на прощание поцелуемся! По-монашески, Марина, по-монашески!

Евсевия. Ох, Алапаев!

Алапаев. Марин, знаешь, я очень боюсь операции, но еще больше боюсь того, что там ничего нет.

Евсевия. Там есть все то, что ты заслужил здесь. Но покаяться никогда не поздно.

Крестит его, целует в лоб. Они стоят, обнявшись,