Гроза на Шпрее - Юрий Дольд-Михайлик

В другой раз эта сцена насмешила бы Григория, но первые такты нацистского марша, которые дерзко насвистывал шофер, словно стрелы молнии, выхватили из мрака то, что он тщетно старался вспомнить вчера вечером и сегодня утром. Отрывок кинохроники, которым так гордился Бертгольд! В мельчайших подробностях всплывали перед глазами быстро мелькающие кадры, на которых Бертгольд вышагивал с самим фюрером, возглавив группу гиммлеровских приспешников. Но не лицо Гитлера, и не лицо Бертгольда сейчас привлекли Григория, а карикатурно смешной долговязый человек с напыщенно выпяченной грудью, который, сбившись с шага на какое-то мгновение, вырвался вперед и тотчас испуганно попятился, прикрыв рукой подбородок.

— Что это за чудак? — спросил тогда Григорий, кивнув на самодельный экран.

Бертгольд рассмеялся:

— Беднягу Лемке потом пришлось вырезать, когда кинохроникеры монтировали пленку.

Названная фамилия ничего не сказала Григорию и сразу же исчезла из памяти. Только позднее, уже в Кастель ла Фонте, когда судьба свела его с Лемке, неясное воспоминание о домашнем киносеансе в столовой Бертгольдов почему-то связалось с фигурой нового начальника службы СС. Он тогда отмахнулся от этого воспоминания: противны были и поездки в Мюнхен, и обручение с Лорой, и наставления ее отца.

Почему же теперь полузабытое вспомнилось с такой ясностью? Ах да, этот марш! Это же он гремел тогда в столовой, сопровождая хронику, гремел так громко, что заглушал озвученную пленку, и Бертгольду пришлось выключить радиолу.

— А ведь военный оркестр играл «Стражу на Рейне», — многозначительно подчеркнул тогда Бертгольд.

Да, «Стража на Рейне», улыбающееся лицо фюрера, торжественное — Бертгольда, долговязая, напыщенная фигура, которую потом пришлось «вырезать», — Лемке! Так это же Лемке!

Вздох облегчения, как после решения трудной задачи. Какое огромное значение в процессе мышления имеют ассоциации. Стоило этому болвану начать насвистывать… Погоди, погоди, а собственно говоря, по какому поводу тебе надо было копаться в своей памяти? Почему тебя так взволновал рассказ светловолосого парня в пивной? Какой знак равенства стоит между услышанным вчера и тем, что ты вспомнил сегодня? Неужели Ганс Брукнер — это Лемке?

Григорий последовательно восстанавливает в памяти случайно подслушанный разговор. Теперь все приведенные в нем факты звучат значительно весомее. Особенно приметы Ганса Брукнера. Словно перечерченные на кальку, они точно совпадают с портретом хорошо знакомого когда-то человека. Он сразу не смог припомнить, с кем именно, потому что ни на минуту не допускал мысли, что Лемке остался жив. Невероятность предположения — вот что сбило Григория с толку.

А не теряет ли он рассудок сейчас? Пункт за пунктом он опровергает каждое утверждение Кристиана. Не их достоверность, а то, как они, отразившись в его, Григория, воображении, породили законченный образ. Разве мало людей высокого роста, разве мало кто из них рисуется своей военной выправкой, а у многих из-за нарушения функций щитовидной железы большой кадык? Недоразвитый подбородок тоже может быть следствием болезни. Людям вообще свойственно накладывать те или иные признаки на обычные шаблоны раньше увиденного. Так случилось и с тобой.

Эти рассуждения не успокаивают. Образ Брукнера-Лемке настойчиво стоит перед глазами. Нельзя пренебрегать догадкой, что Лемке удалось спастись. А это прямая угроза для нынешнего Фреда Шульца, в прошлом Генриха фон Гольдринга. Слишком много материала о его деятельности в Кастель ла Фонте собрал Лемке. И, должно быть, убедительного. Иначе он бы не решился доложить о своих подозрениях Бертгольду.

— Возможно, мне придется сегодня съездить в Хазенмор. Не могли бы вы отвезти меня туда? — неожиданно для себя обратился Григорий к шоферу.

Водитель мнется:

— Если в один конец, мне невыгодно. Вряд ли я найду там пассажира на Гамбург.

— Оплата в оба конца. Независимо от того, вернусь ли я с вами в Гамбург или задержусь в Хазенморе.

— Что ж, это меня устраивает.

— Тогда заедем в гостиницу, мне надо кое-что взять.

Вопрос шоферу — экспромт. Григорий еще окончательно не решил: ехать ему или нет. Если под личиной Брукнера действительно скрывается Лемке, тогда поездка очень опасна. Самому лезть в пасть волка — ведь, несмотря на все предосторожности, возможна совершенно случайная встреча. А что, если самому пойти в наступление? Явиться к нему в качестве официального представителя «Семейного очага», куда подано заявление о розыске Ганса Брукнера от такого-то или такой-то? Ну и завертится же он! Припугнуть, что его разыскивают, как военного преступника, за расправу, учиненную в Кастель ла Фонте… И что это даст? Опомнившись от внезапного испуга, он поспешит ценой моей головы приобрести себе защитников в высших правящих кругах. Пока что он спокойно сидит в своем закутке. Зачем же откупоривать бутылку и выпускать из нее дьявола?

Сомнения одолевают Григория. Когда в холле гостиницы портье вместе с ключом протягивает ему длинный конверт, он не сразу это замечает.

— Срочная телеграмма, пришла час назад… К сожалению, я не знал, где вас разыскать.

— Это не столь важно. Очень вам благодарен.

Текст телеграммы очень короткий, всего четыре слова:

«Приезжайте немедленно Берлин. Думбрайт».

«Вот сам собой и решился вопрос о поездке в Хазенмор», — думает Григорий, собирая вещи.

Но зачем его так срочно вызывает Думбрайт? Что там случилось?

Английская респектабельность, или сон в руку

Думбрайт был в ярости.

Он проклинал все на свете, в том числе и себя самого. Наверно, себя больше всего. Задержись он во Флориде на месяц, и все было бы хорошо. Теперь можно было бы вести себя как бог-громовержец! Греметь громами, метать молнии в этих бездарей, в этих слабоумных. А теперь громы и молнии обрушатся и на его голову.

Как Нунке мог допустить, чтобы школу отдали под начальство Шлитсена? Куриная задница он, а не начальник школы! А еще лезет учить других. «Если вдумчиво, спокойно проанализировать эти факты…» Да, уж ты проанализировал! Под носом у себя ничего не замечаешь, а туда же — анализировать! Мразь вонючая! За несколько дней два омерзительных события: самоубийство Гусева и побег Воронова. То, что Гусев наложил на себя руки — невелика потеря, дело не в нем. А вот резонанс среди курсантов, как они толкуют его смерть… Все уверены: Гусев сошел с ума после испытаний в аппарате, там его замучили. Вот и проводи дальше эксперименты! И виноват все тот же Шлитсен. Подобрал для испытаний пару! Один гигант, другой — паршивый недоносок. И аппарат запустили на полную мощность. В другое время дело о самоубийстве Гусева можно было бы замять, не выносить за стены школы. Подумаешь, производственный брак. Одним больше, одним меньше — значения не имеет. Но когда на этом же фоне неожиданно взрывается бомба… сотрясаются стены школы… пол уходит из-под ног, и вот-вот обрушится потолок… Такое уже не скроешь. За такое придется платить.

Кто мог подумать, что эту бомбу подложит никчемный, полумертвый старик, дармоед, место которому на свалке. Генерал! Специалист по России! Полно у нас таких генералов без армии в трущобах, в очередях за тарелкой супа. А у Воронова, видите ли, нашлись благодетели. Еще бы — мундир! Ведь эти нунке и шлитсены готовы пасть ниц перед любым мундиром, каким бы изодранным и истлевшим он ни был. Потому что сами тоскуют по своим мундирам и регалиям. Вот и получили! Вот и оказались в дураках! Если б Воронов куда-нибудь исчез перед смертью, забился в уголок, это б еще полбеды. Можно было бы списать его, найти похожего фигурой бродягу, напечатать в газете траурное объявление. Так нет же! Все ясно: напоследок, в который уже раз, перепродался кому-то. А чтоб набить себе цену, ибо кто же польстится на такую старую, чесоточную клячу, похитил у Шлитсена из сейфа не только анкеты курсантов, но и некоторые совершенно секретные документы.

Все сопутствовало старику, словно дьявол ворожил ему. Услыхав о Гусеве, Шлитсен выскочил из кабинета, позабыв ключ от сейфа в замочной скважине. Воронову потребовалось лишь вытащить папку с анкетами, положить на ее место другую, взятую с нижней полки, где хранились старые архивные документы, потом заглянуть в подшивки с текущими материалами.

Старый зубр разведки действовал быстро и ловко. Когда Шлитсен, вернувшись, заглянул в сейф, ничто не говорило о том, что здесь похозяйничала чужая рука. Думбрайт наглядно представляет эту картину, и кулаки его сжимаются. Оставить кабинет открытым, забыть ключ от сейфа — на такое способен только неряха Шлитсен! Теперь он слег, симулирует болезнь и еще утверждает, что уже в тот день с утра скверно себя чувствовал: кружилась голова. Теперь его действительно треплет лихорадка, но не от болезни, а от страха перед ответственностью. Нервничает и сам Думбрайт. Пожар сожжет все дотла, если не погасить огонь сразу. А погасить его можно одним способом: задержать беглеца. В крайнем случае уничтожить его. Но пока розыски не дали ничего. Десятки людей подняты на ноги, шарят, рыщут по всему Берлину и за его пределами, но до сих пор не получено ни одного утешительного сообщения.