Гроза на Шпрее - Юрий Дольд-Михайлик

Подозвав официанта, Думбрайт приказал навести на столе порядок, заказал новые закуски и блюда, несколько бутылок различных напитков.

— Ну вот, теперь полный порядок, — самодовольно улыбнулся Думбрайт, осматривая заново сервированный стол.

— Не слишком ли пышно? — спросил Григорий, пряча улыбку. — А что, если у нашего гостя язва желудка или нечто подобное? Его только будет раздражать чрезмерное обилие всего.

— Зато покажет широту нашего характера. Мы ведь пришли сюда отпраздновать день рождения Джованны.

— Надеюсь, широта натуры не отразится на годах, которые вы мне прибавите?

— О возрасте у женщин не спрашивают.

— Лишь в тех случаях, когда этот вопрос может оказаться бестактным. А я именно приближаюсь к такому возрасту.

— Приближаться можно по-разному: медленно и стремительно. И мы с Фредом умоляем вас — не спешите! Особенно я! Мне вы нравитесь такая, как есть.

Шутливый тон разговора и выпитое вино постепенно действуют на Джованну. Будущее уже не кажется ей столь безнадежным, она рада, что рядом с ней Фред, присутствие Думбрайта больше не пугает. Да и музыка действует успокаивающе. Она доносится словно издалека, не терзает слух, не режет ухо оглушительными ударами барабанов, медных тарелок, воем саксофонов. Джованна ненавидит джаз. Ее ухо привыкло к мелодичным напевам родной земли и не воспринимает разорванной гармонии, которая, как ей кажется, и сама извивается и корчится в руках джазистов.

— А здесь хорошо, — говорит Джованна. — Подумать, сколько мы сидим и ни одного скандала!

— Англичане — народ респектабельный, — замечает Григорий. — Они потому и собираются здесь, что хозяин учел их вкусы.

— А главное, здесь нет американцев, — Джованна с вызовом глядит на Думбрайта. — Представляю, что было бы, ввались сюда с воплями и гиканьем ваши молодчики в военной форме.

Думбрайт пожимает плечами. Ему некогда отвечать — к их столику вот-вот подкатится его кругленький приятель, который, приподнявшись на цыпочки, что-то нашептывает на ухо своему спутнику. Тот, кажется, не слушает. По крайней мере, лицо его невозмутимо спокойно, взгляд как бы обращен внутрь себя.

— А, Кригер! Пожалуйте к нам, присаживайтесь, — слишком громко зовет Думбрайт.

Кругленькая фигурка подкатывается к боссу.

— Но ведь я не один, милый друг! Разреши представить тебе хорошего знакомого, — о, я не решаюсь сказать «друга», хотя всем сердцем жажду этого! — так вот, своего хорошего знакомого сэра…

— Чарльз Джеффрис, — коротко бросает спутник Кригера и молча всем кланяется.

Думбрайт и Фред поднимаются, ожидая, пока усядутся гости. Тот, кто назвался Джеффрисом, спокойно отпускается на стул, а Кригер, присев на миг, снова срывается с места и кружит вокруг присутствующих, сияя улыбкой, поблескивая золотом зубов, горячо пожимает руку каждому. Обежав круг, он вдруг всплескивает коротенькими ручками и снова бросается к Джованне, прижимается губами к ее пальцам: «Вспомнил, вспомнил, по какому случаю вы собрались. Поздравляю, уважаемая фрау, тысячи раз поздравляю! Хотелось пожелать вам расцвести еще больше, но расцветать больше просто невозможно — это уже угроза общественному спокойствию!», — восклицает он, перемежая фразы с поцелуями рук.

Думбрайт наполняет бокалы, предлагает выпить за именинницу. Сэр Джеффрис приветствует Джованну сдержанным кивком головы. Он до сих пор не проронил ни слова. Над столом нависла неловкая пауза. Ее нарушил Григорий:

— У нас, немцев, есть поговорка: «Договоренность строит, а недоговоренность разрушает». Сэр Джеффрис, надеюсь, вы не откажетесь выпить за согласие в нашей маленькой компании? За этим столом собрались американец, немец, итальянка, англичанин… разве не представляем мы в какой-то мере содружество наций?

— Мы, англичане, всегда за мир. Конечно, в границах разумного. Что ж, охотно присоединяюсь к вашему тосту. Нет, нет, мистер Думбрайт, мне полбокала. Я много не пью по вечерам, потому что отучил себя ужинать.

— Такое насилие над собственной плотью! — ужасается Кригер.

Джеффрис бросает взгляд на его выпуклый живот, который мешает толстяку вплотную придвинуться к столу, на его пухлые руки, щеки.

— Наоборот, уважение к ней. Я освобождаю свой организм от чрезмерных усилий по усвоению лишнего куска пирога, и моему телу не приходится таскать на себе лишний груз. Благодаря этому я прекрасно сплю, не болею, меня никогда не мучают приливы крови к голове.

— Но сознательно лишать себя таких радостей жизни, как отличная выпивка, вкусный ужин в кругу друзей, — всплескивает руками Кригер. — Нет, нет, я решительно против умеренности, против прославляемой у вас склонности к золотой середине, чего бы это ни касалось, политики или…

— Конфуций учил, середина — ближе всего к мудрости. Не дойти до нее — то же самое, что перешагнуть.

— Вы работали на Востоке? — спросил англичанина Григорий.

— Некоторое время, — уклончиво ответил Джеффрис.

Думбрайт нервно посматривает на часы. Заметив это, Кригер сразу вскакивает.

— Боже праведный, как я заболтался! Это на вашей совести, сэр Джеффрис! Вы задели меня за живое, и я чуть не забыл об одном очень важном свидании. Привет компании! Синьора Джованна, умоляю вас — не становитесь последовательницей Конфуция!

Кригер снова покатился по проходу, только в противоположную сторону, как и раньше, на ходу пожимая кому-то руки, кому-то просто помахивая правой рукой.

— Какой смешной человечек! — рассмеялась Джованна. — Так и излучает доброжелательность и веселье.

Джеффрис, нахмурившись, поглядел на девушку.

— Не доверяйте словам и манерам, синьора! Этот доброжелательный весельчак нажил во время войны огромные деньги на производстве ковриков из человеческих волос.

Джованна бледнеет и украдкой крестится:

— Почему же тогда… почему же тогда он среди нас? — испуганно спрашивает она. — Я слышала, что таких людей…

— Потому что у политики нет сердца, а есть только голова, — жестко отвечает Джеффрис, — нам он сейчас нужен.

«Еще одна разновидность джентльмена с головы до пят! — думает Григорий. — Достаточно порядочен, чтобы не скрывать своего презрения к Кригеру, и одновременно расчетливый делец, который не брезгует пользоваться его услугами. Любопытно, как он поведет себя во время беседы с Думбрайтом».

После перерыва оркестранты снова берут инструменты.

— Пойдем, потанцуем, Джованна?

— С удовольствием.

Они идут к танцевальной площадке поблизости от оркестра.

— У меня ноги онемели от страха, когда Джеффрис рассказал о Кригере. Как это страшно! Ведь такое нельзя прощать правда?

— Великий немецкий поэт Гейне говорил, что врагов надо прощать, но не раньше, чем их повесят.

— Не надо, даже после этого!

— Совершенно с вами согласен, но ведь подлинное правосудие карает не людей, пусть даже злых, а преступление, которое они совершили.

Ноги у Джованны и впрямь словно ватные, совсем не слушаются. Она сбивается с ритма. Григорий немного придерживает свою партнершу, потом снова вводит ее в круг. И вдруг Джованна обретает чувство полета. Кажется, мелодия вливается в нее мощным потоком, растекается по телу и уносит вперед в стремительном полете — легкую, ловкую, способную, словно птица, взмыть в голубое небо.

Когда музыка смолкает, Джованна не сразу может унять радостное возбуждение.

— Как не хочется к ним возвращаться, — кивает она на столик, где сидят Думбрайт с Джеффрисом. — Давайте убежим! Им все равно не до нас.

— Не до нас, — соглашается Григорий. Он ведет свою даму к длинной мраморной стойке, за которой на фоне темного монументального буфета священнодействует бармен: что-то наливает, встряхивает, смешивает, взбивает.

— Два легких коктейля: оранж и очень немного спиртного для вкуса.

Джованна садится на высокий круглый стул. Григорий опирается на стойку локтем, поворачивается лицом к залу. Отсюда ему удобно наблюдать за беседой Думбрайта и Джеффриса. Собственно, говорит один только Думбрайт. Он горячо в чем-то убеждает англичанина. Сухой, словно высеченный на медали, профиль Джеффриса невозмутимо спокоен. Только иногда голова его наклоняется, выражая согласие, или подбородок чертит короткую прямую — отрицая.

— Фред, как вы думаете, мы долго тут пробудем? — спрашивает Джованна.

— Не думаю. Собеседник у Думбрайта не очень разговорчивый. А почему вы спрашиваете, устали?

— Даже не пойму. Только что мне было весело, а сейчас накатила тоска. Тянет уйти отсюда и не хочется возвращаться домой, если можно назвать домом место, где я сейчас живу и где все мне опротивело. Иногда меня охватывает желание сесть в машину и куда-то удрать, все равно куда… Так мчаться без оглядки, как мчится загнанное животное, пока где-нибудь не свалится.