Гроза на Шпрее - Юрий Дольд-Михайлик

— Не понимаю, куда ты клонишь.

— Брукнера выдает походка. Она сразу бросилась мне в глаза. Он не идет, а важно и горделиво вышагивает. Так и кажется, что за ним движется более десяти человек свиты.

Григорий, который от нечего делать прислушивался к разговору трех друзей, услыхав последние слова Кристиана, весь напрягся. Откуда-то возникло чувство: вот сейчас, сейчас перед ним возникнет зримый образ, когда-то и где-то виденный. Но в памяти ничего не всплывало. Ее лишь осенил короткий луч — предчувствие узнавания — и тотчас погас, как мигом гаснет далекое зарево. И спор за соседним столиком стих, к компании подсел кто-то четвертый. Парни пили пиво, провозглашали шутливые тосты, подзуживали друг друга одним им понятными намеками.

В гостиницу Григорий попал около десяти. Слишком поздно, чтобы звонить в незнакомый дом, волновать фрау Берту телефонным разговором. Да и хотелось побыстрее лечь в постель — в номере было неуютно и холодно, под напором ветра тоскливо и надоедливо позвякивало какое-то стекло, вокруг которого, наверно, отвалилась замазка. Звук этот нестерпимо раздражал, мешал сосредоточиться на том, что ему необходимо было еще раз обдумать, не давал и уснуть. Впрочем, вскоре усталость взяла свое. Григорий и не заметил, как веки сомкнулись, а назойливый звон превратился в басовитое гудение.

И вот он уже лежит в высокой душистой траве, щеку ему щекочет розово-красная головка примятой кашки, над которой, непрерывно гудя, кружит и кружит деловитый шмель. Каждая волосинка его мохнатого тельца светится на солнце, и теперь видно, что он совсем не черный, как думалось, а коричнево-медный.

Казалось, Григорий успел увидеть только этот один-единственный сон. Но когда он проснулся, дневной свет уже просачивался в комнату. Свежая голова и упругость во всем теле тоже говорили о хорошем отдыхе.

Часы показывали начало восьмого. Значит, можно, не торопясь одеться и позавтракать. Он решил не предупреждать фрау Нунке о своем приходе. А то вдруг назначит встречу на вторую половину дня. Тогда его планы полетят вверх тормашками, и выехать можно будет только вечером. Жаль, конечно, что он не закончил все дела вчера. И угораздило ж в такую погоду отправиться гулять и забрести в эту пивнушку! Воспоминание о вчерашнем вечере кольнуло по сердцу словно острием иглы. Ганс Брукнер — вот в чем дело! Батрак, который прохаживается по городку, словно важная особа, и тайком лакомится кушаньями, о которых люди в его положении не смеют и мечтать… Все-таки любопытно, почему рассказ об этом типе беспокоит до сих пор? А, пропади он пропадом! Здесь, на прибрежной равнине Северного моря, осело немало тех, кому не удалось попасть на заокеанские транспорты. Ворота в Атлантику, как и прежде, манят, держат каждого вблизи Гамбурга, словно на привязи. Возможно, Ганс Брукнер тоже из таких, но почему тебе пришло в голову, что ты где-то видел его? Чушь! Игра возбужденного вином и пивом воображения…

К утру ветер стих, словно дорогу ему преградили скопища туч, которые он сам же нагнал. Они нависали совсем низко, казалось, даже опустились на крыши домов. Сквозь густую сетку мелкого дождя Григорий с трудом разглядел контуры заказанного такси.

— Куда прикажете?

Гончаренко назвал нужную улицу.

— Далековато. Но те, кто там построился, вытянули счастливый жребий. Район почти не пострадал от бомбардировок. Оазис среди адского огня, бушевавшего в Гамбурге… Все здесь были, как на ладони у дьявола… Нас, моряков, списали на берег и перевели в спасательную команду. До сих пор не пойму… — водитель вдруг побледнел и оборвал фразу: мимо его машины, чуть не задев ее могучим крылом, промчался студебеккер, из кузова которого что-то насмешливое выкрикивали солдаты, хохоча и размахивая руками. Таксист выругался и вытер носовым платком вспотевший лоб. — Ничего, рано или поздно, а мы с вами поквитаемся. И, когда мы снова возьмемся за оружие…

— Кто «мы»?

— Как кто? Немцы, конечно.

— А-а, — разочарованно произнес пассажир. — Я думал, вы имеете в виду нечто более конкретное…

Уловив в этой фразе насмешливые интонации, водитель подозрительно покосился на пассажира, но ничего не смог прочитать на его лице: тот скорее был равнодушен к разговору, чем заинтересован им, ибо с явным нетерпением рассматривал нарядные домики, которые выглядывали на бульвар и шоссе сквозь кружево черных ветвей.

— Вот мы и прибыли. Вам, кажется, девяносто седьмой?

— Ага.

— Я доеду до перекрестка и там развернусь — девяносто седьмой по ту сторону бульвара.

— Вам придется подождать меня десять-пятнадцать минут. Счетчик можете не выключать.

— О, с удовольствием! — рассмеялся водитель и, лихо затормозив, остановил машину прямо у калитки в чугунной ограде.

Невзирая на дождь, в палисаднике кто-то копошился. Когда Григорий ступил на аллею, что вела к крыльцу, навстречу ему поднялся человек в блестящем резиновом плаще. Из-под черного капюшона, плотно облегавшего овеянное многими ветрами лицо, на Григория взглянули светло-серые глаза, слишком внимательные, чтобы взгляд их можно было объяснить обычным любопытством.

— Герр Гедлер, если не ошибаюсь?

— Да, Роберт Гедлер, капитан торгового флота в отставке, — почему-то делая ударение на последнем слове, отрекомендовался хозяин дома. — Чем могу служить?

— Только принять наилучшие пожелания от вашего зятя и сообщить уважаемой фрау Берте о приходе некоего Фреда Шульца с письмом от герра Нунке. И простите, ради бога, мой неприлично ранний визит: я в Гамбурге проездом и должен выехать сегодня же первым поездом.

— Тогда не станем терять время. Проходите, пожалуйста!

Они поднялись на веранду, пересекли холл и большую комнату, которая, судя по меблировке, служила одновременно и гостиной, и столовой. Взглянув на неприбранный после завтрака стол, капитан Гедлер извинился за утренний беспорядок.

— С появлением внуков в доме все пошло шиворот-навыворот. Жена едва справляется с ними. Словно их не двое, а целый табунок. Относительный порядок сохранился лишь на моей территории, куда я вас и приглашаю, — он открыл дверь своего кабинета. — Располагайтесь, в этом ящичке найдете неплохие сигары, а я сейчас предупрежу дочку.

Кабинет хозяина больше всего напоминал капитанскую каюту на корабле, где рационально используется буквально каждый кубический сантиметр, чтобы создать в плавании все условия для работы и отдыха. Стены комнаты как бы раздвигал свободный простенок, посреди которого висела одна единственная картина, а под ней на специальной подставке стояла удивительной красоты раковина. И было что-то очень схожее в бешеной пляске морских волн, которые, накатываясь друг на друга, причудливо изгибались и ударялись о невидимый на картине берег, с завитками раковины, которая, казалось, навечно запечатлела это безостановочное движение моря, вобрав в себя и его изменчивые краски.

— Я вижу, и вас пленила эта черепушка? — Григорий услышал у себя за спиной голос капитана.

— Очаровала. Не иначе, как вам ее подарил сам Нептун.

— В образе пьяного матроса в одном из портов Индийского океана. Я не коллекционер экзотических сувениров, но, увидав эту красавицу, выгреб из карманов все, что там было, Хотел подарить нашему музею и… просто не могу с нею расстаться. Кажется, она вобрала в себя и часть моей жизни, связанной с морем. Взгляну на нее, и сразу перед глазами возникают дороги моих дальних странствий, необозримый простор океана, шатер неба над головой, разукрашенного вот такущими звездами, сильное дыхание солоноватого ветра… Колдовство какое-то, да и только!

— А не слишком ли рано вы вышли на пенсию? Я знаю капитанов значительно старше вас по возрасту.

Лицо Гедлера сразу омрачилось.

— Так сложились обстоятельства, — бросил он коротко и сразу же перевел разговор на другое. — Как себя чувствует Иозеф?

Григорий в общих чертах рассказал о загруженности Нунке работой, о засасывающем темпе берлинской жизни, о сложности взаимоотношений с представителями оккупационных властей. Капитан Гедлер не прерывал его вопросами и, казалось, даже не слушал, время от времени нетерпеливо поглядывая на дверь. То, что Берта задерживалась, его явно раздражало.

— Вот и пойми женщину, даже если она твое родное дитя. Казалось бы, узнав о письме, нужно лететь на крыльях, а она все никак не оденется. Я же предупредил ее, что времени у вас в обрез, могла б…

Телефонный звонок не дал ему закончить фразу. Гедлер сердито поглядел на аппарат и нехотя снял трубку.

— Да, капитан в отставке Гедлер. С кем имею честь? А… мое почтение… Угу, со мной говорили на эту тему, и я уже ответил… Нет, категорически нет! Вы преувеличиваете мое влияние и мои связи… К тому же я не привык действовать вслепую… Я должен знать, ради кого рискую и, главное, подвергаю риску других… Высокий сан еще не означает высокой ценности для общества. Ах, так? Тогда нам вообще не о чем разговаривать! Шантажировать себя и запугивать я не позволю, кем бы ни был ваш протеже из Хазенмора! — Из трубки еще доносился густой рокочущий баритон, но капитан Гедлер с силой нажал на рычаг, отпустил его, снова нажал и отпустил, не давая возможности своему невидимому собеседнику позвонить еще раз.