Ладога - Ольга Григорьева

Жаль, Лейф дотянул нас лишь до входа в узкий фьорд. Он бы протащил и дальше, да сами попросили не позорить перед родичами. Решили – хоть битые придем, но на своих веслах. Расплатились с ярлом и разошлись. Теперь кричи, зови – не услышит… А то взял бы поникших хирдманнов к себе на службу – может, на Исландском острове построили бы они новое гнездо…

– Ты! Ты виноват! – Ко мне с перекошенной гримасой подскочил Гундрольф. – Ты сказал, что не увижу я дома! Ты накликал беду!

Я посмотрел на него и вдруг почувствовал внутри леденящий холод, будто замерло все и даже сердце перестало биться. Не трусливым показался Гундрольф, не жалким. Его просто не стало. Стояла предо мной пустая оболочка и издавала нелепые звуки.

– Заткнись, – сказал я спокойно. Видать, слишком спокойно, потому что он мгновенно смолк, а викинги опасливо отшатнулись.

– Хельг! Хельг! Ты что? – Сперва я не понял, кто кричит, а потом почувствовал на плечах тепло чужих рук и столкнулся с испуганными глазами Оттара. От моего вида у него даже слезы высохли. – Хельг! Сейчас не уходи! Не оставляй сейчас! – молил он.

– Да куда я денусь? – удивился я.

Он отпустил мою одежду, растерянно пожал плечами:

– Не знаю, только ты стал таким…

Я не понимал. Викинг смутился, силясь подобрать нужные слова:

– Таким… будто… Будто там… В Валланде… После Ии…

Так и не сумев объяснить, он огорченно махнул рукой. Ладно, каким бы я ему ни показался, а без меня урманам не обойтись. По себе знал, как тупеют от горя, как бросают все на волю богов.

Я встал, обвел взглядом притихших, раздавленных несчастьем людей:

– Обойдите все закоулки фьорда. Найдите мне хоть одного видока, способного разговаривать, или тащите сюда любого, кто покажется знакомым. Гундрольф, пойдешь с Оттаром. – Мне не хотелось отпускать предателя-викинга одного – мало ли что ему в голову взбредет.

Урмане разбрелись споро. Подгоняла возможность узнать о гибели Норангена, да и поиски вести было легче, чем сидеть и поминать былое. Я пошел к своему дому. Там все осталось нетронутым, разве только утварь в беспорядке валялась по полу.

Мне не нужен был видок – я и сам мог рассказать, что случилось в Норангенфьерде. И Ролло, что воевал сейчас далеко в Руа, тоже мог. Он эту беду предвидел. Знал, что, коли не вернутся к зиме защитники фьорда, рабы почуют свободу и сметут Норанген, не щадя никого, как не щадили их самих. Я ведал, что делает с людьми рабство – Беляна рассказала, потому и не хотел представлять, что было дальше. Хватит с меня воспоминаний о Валландской крови да урманской красавице, любившей меня больше жизни. Хорошо, что увез ее. Там умерла быстро, может, и не поняв даже, что это конец, а здесь…

– Хельг! – Аскольд втолкнул в дом темного человека, с головы до пят укутанного шкурами. На его шее блестел рабский ошейник. Следом толпой ввалились посланные на поиски викинги. – Это раб Ролло. Я знаю его.

Я вгляделся в темные глаза раба. Он был стар. Очень стар. Даже непонятно, к чему умный ярл оставил жить такого старика.

– Как тебя зовут, раб?

Ворох шкур издал какой-то харкающий звук и затрясся в смехе, с трудом выговаривая урманскую речь:

– Я свободный человек, Холег!

– Ты знаешь меня?

– Конечно, Холег. Я помню тебя. Ты венед. Глупцы верили, что ты послан Ньердом, только умный Ролло знал правду. И я.

Хирдманны недоверчиво поглядывали то на меня, то на наглого раба, столь вольно болтающего с господином. Они явно недоумевали, почему я не испробую на его плечах кнут иль, на худой конец, кулак, но вмешиваться не решались. В конце концов, дерзил-то он не им, а мне, да и рассказать мог многое. Однако испытывать их терпение не стоило, и не хотелось, чтобы услышали о страшной судьбе родичей из уст глумящегося раба. Я быстро оглядел угрюмые лица.

Похоже, никто не силен в словенском…

– Ты говоришь на моем языке? – быстро спросил я по-словенски. Глупо было надеяться, но раб ответил: – Да. Настала моя очередь удивиться:

– Кто ты?

– Очень долго никто не спрашивал мое имя. Я боюсь вспоминать его. Кажется, когда-то меня звали Каллист, что означало – самый красивый. Я был греком. Но разве я нужен тебе? Ты давно знаешь правду, как и Ролло. И я понимаю, почему ты не рассказываешь им. Ты жалеешь… Ролло обманул их. И они больше не короли моря, а всего лишь обманутые дети. Дети не должны слушать страшные сказы – от этого они чахнут…

Старик замолчал, а потом выпростал из шкур тощую руку и указал в сторону моря:

– Ролло стал конунгом? Там, в Валланде? Теперь я не удивлялся старости раба. Ярл ценил ум не меньше, чем силу. Конечно, лишь до тех пор, пока мог его использовать.

– Он станет им, – ответил я греку.

Тот закутался поплотнее в свои шкуры, печально посмотрел на меня:

– Станет… – и неожиданно заговорил о другом: – Когда мы убили всех, кого смогли, и сожгли дома, чтобы ничто не напоминало о нашем позоре, то взяли оставленные Ролло недостроенные драккары. Все хотели домой. И я хотел, но я знал, что море опасней фьорда, и не пошел со смельчаками. Многие не пошли с ними. А потом появились люди конунга Харальда. Они три дня искали по лесам тех, кто убежал от нашей мести, но никого не нашли, потому что мы всех отыскали намного раньше. Нам не хватало пищи, а человечье мясо не хуже кабаньего… Тогда они стали ловить нас и даже поймали нескольких, – он сипло засмеялся. – А меня нет.

– Вы убивали и детей? – спросил я, уже зная ответ.

– А разве они не убивали наших детей?

Я даже не заметил мелькнувший в воздухе меч Оттара. Лишь увидел, как выскочила из вороха шкур, будто обретя собственную жизнь, седая голова раба и плеснул вслед за ней фонтан крови. Я все глядел на эту голову, не узнавая в ней того, кто всего миг назад говорил со мной, и вдруг ее губы шевельнулись.

– Я свободный… – угадал я их движение. А потом безжизненным кулем к моим ногам упало тело грека. Самый красивый умер…

– Я понимаю словенский. – Оттар, не вытирая меч, жалил меня глазами. – Они убили мою жену и сына, Хельг. Первого сына…

Я сдержался. Мертвецу уже не поможешь, а живому еще жить:

– Он ничтожный раб. И ты всего лишь наказал раба. Незачем оправдываться предо мной.

– Ты теперь мой ярл, Хельг. – Оттар вытер меч о тело грека. – Ролло предал нас.

Он перешел на урманский, и остальные согласно закивали. Даже Гундрольф. Теперь я – владелец разоренного фьорда, горсти хирдманнов и разбитого драккара. Была далеко словенская земля, а стала еще дальше. Червень кончался, унося последнее летнее тепло, за ним придет огненный зарев, ветреный ревун, студеный грудень и – прощай, мечта о Ладоге.

Оттар, будто услышал мои мысли, тихо сказал: