Доклад Юкио Мисимы императору - Ричард Аппиньянези

Я хочу обратиться к эстетическому трюизму, давно известному западным мыслителям. Почему кусок мрамора, обработанный человеческой рукой и принявший форму Венеры, никогда уже больше не будет рассматриваться как обыкновенный камень, даже если изображение получит повреждения? Камень стал подобием, он как будто исчез, и вместо него появилась Венера. Можно сказать, что мастер уничтожил природу. Сложнейшие изобретения человечества, включая атомную бомбу, являются приспособлениями такого же порядка, как керамическая чашка, используемая в чайной церемонии. Возможно, это звучит ужасно, но атомная бомба является всего лишь еще одним эстетическим средством, передающим идею хрупкости, недолговечности и обреченности мира на гибель.

Кто может, положа руку на сердце, без тени сомнения, с полной уверенностью утверждать, что атомная бомба была ошибкой человеческого разума? Человеческий дух слишком велик – и слишком далек от природы, – чтобы препятствовать собственному уничтожению, каким бы ужасным оно ни было. Керамическая чашка – столь же страшная вещь, как и атомная бомба, если рассматривать ее во всей ее денатурированной естественности.

Цудзи встал и поклонился.

– Приношу извинения за мою непростительную грубость, Цуд-зи-сан. Мои мысли, возможно, не похвальны, но они искренни.

– Я принимаю ваши извинения, Мисима-сан. Но хочу предупредить, что настанет день, когда вы пожалеете о своих словах.

В этот день я покидал берега Сумидагавы без сожаления. В своем искреннем заблуждении я считал себя вольным человеком, сумевшим избежать обязательств перед историей. Несчастный, но независимый, я сел писать рассказ под названием «Патриот». Для его создания я использовал биографию графа Ито Кацусиге, а именно то, что мне стало известно о его участии в мятеже иини-року, вспыхнувшем 26 февраля 1936 года. Копии рукописи я послал члену парламента Цудзи, мадам Омиёке Кейко и самому Ито Кацусиге. Этот рассказ, который я привожу ниже, символизировал мою полную, неограниченную свободу.

ГЛАВА 4

ПАТРИОТ

Поймите, что мне, Ито Кацусиге, простому лейтенанту Седьмого батальона, Третьего полка Императорской гвардии, участвовать в заговоре 26 февраля 1936 года велел сам принц Коноэ Фумимаро, советник императора. Поймите также, что я считаю семью принца Коноэ и его родственников своими, мы породнились еще в одиннадцатом веке, когда наши земельные владения находились по соседству в Симадзу, в Южном Кюсю. Я испытывал чувство долга перед принцем и его кланом и поэтому выполнил его распоряжение. Кроме того, отец принца Коноэ и мой отец Ито Сигемаса были тесно связаны, они основали в 1901 году общество Черного Дракона. Это была тайная элитарная организация, лелеявшая паназиатские амбиции и настроенная глубоко враждебно к России. Она исповедовала идею войны с царской Российской империей. Военное командование широко поддерживало это общество, и это послужило еще одной причиной того, что принц Коноэ и его приближенные велели мне проникнуть в круг мятежников нинироку.

У принца Коноэ были все основания использовать меня в своих планах борьбы с мятежниками. Один из зачинщиков бунта, капитан Нонака Сиро, командир Третьего пехотного полка Первой дивизии, был моим знакомым со времен учебы в Военной академии. Я помню нашу последнюю ночную пирушку в домике гейши в середине августа 1935 года. В ней, кроме меня и Нонаки, участвовали и другие наши бывшие однокашники. Такие ночные попойки часто заканчивались жалобами и сетованиями по поводу того, что добрые обычаи нашей Военной академии забываются, и на место офицеров, преданных традиционным ценностям, приходит новое поколение военных, выпускников Военного колледжа, настоящих карьеристов и выскочек.

Нонака и другие слушатели академии выступали против закона о добровольцах 1927 года.

– Это преступно. В наши дни любой мальчишка, имеющий среднее образование, может поступить в академию и стать офицером.

– В Военном колледже их, конечно, примут с распростертыми объятиями. И это наши реформаторы называют профессионализацией армии! Экономическое планирование для них важнее самурайской доблести.

– Это надо остановить! – заявил Нонака, приходя в ярость. – Эти реформы усиливают наших противников во фракции Тосей-ха [22].

Мои однокашники возлагали вину за проводимую политику, направленную против традиционных ценностей, на генерал-майора Нагату Тецузана, шефа Бюро общих дел Военного министерства. Он отвечал за реорганизацию высших эшелонов армии и укомплектование армии кадрами из среды выпускников Военного колледжа. Наша пирушка, проходившая той памятной ночью 12 августа 1935 года, была праздничной. Мы собрались, чтобы отпраздновать гибель генерал-майора Нагаты, который пал от меча подполковника Аизавы Сабуро.

– Прекрасный поступок, жаль только, что он несколько запоздал, – промолвил Нонака, произнося тост. – Трибунал устроит показательный процесс над Аизавой. Впрочем, обвиняемый этого и добивался. Он хочет публично высказать все наши обиды и недовольство.

Конечно, Аизаве никто не позволил публично обличать власть. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Еще одним почетным гостем в доме гейши той ночью был представитель императорской семьи, принц Чичибу, младший брат императора, служивший в 1922 – 1935 годах вместе с Нона-кой в Третьем полку. Принц Чичибу произнес теплые слова в адрес Нонаки и курса «Удара по Северу», то есть удара по большевистской России.

– Друзья мои, – сказал он, – ваши идеалы не разочаровали меня. Я готов поддержать вас и сделать все возможное, чтобы стоящие у власти люди благосклонно относились к вашим целям. Рад сообщить вам уже сегодня, что дядя Его величества, принц Хига-сикуни, сочувствует вам.

Позже, когда принц Чичибу уже уехал и пирушка приближалась к концу, капитан Нонака отвел меня в сторону, чтобы с глазу на глаз высказать свои сомнения. Он был похож на человека, который весело улыбается, слушая, как ему зачитывают смертный приговор.

– От общения с членами императорской семьи у нас голова идет кругом, и мы не чувствуем грозящей нам опасности, – сказал Нонака. – Я знаю, что должен быть осторожен и не доверять даже самым высокопоставленным особам, которые могут быть неискренни и вести двойную игру. Но я убежден, что скоро сам император признает наше дело правым.

Я сообщил обо всем увиденном и услышанном принцу Коноэ. Мои сведения подкреплялись информацией, полученной от других осведомителей, действовавших среди военных. Сложилась довольно странная ситуация, которую мне трудно объяснить. Капитан Нонака и другие его соратники прекрасно знали, что шпионы сообщают о каждом их шаге принцу Канину, начальнику штаба, который получил приказ предотвратить мятеж. Планы заговорщиков о ликвидации высших армейских чинов были уже хорошо известны маркизу Кидо, секретарю хранителя Малой Печати. Маркиз внес список предполагаемых жертв в свой дневник месяца за три до начала мятежа. Этот список придворные гофмейстеры знали наизусть задолго до 26 февраля 1936 года. Мне трудно описать ту удушливую атмосферу интриг, которая царила тогда в столице. Заговор казался комичным, опереточным. Заговорщики пребывали в отчаянии, так как их полк в составе Первой дивизии было решено перевести в Маньчжурию.

Принц Коноэ велел мне немедленно вступить в контакт с идеологом «Удара по Северу», Китой Икки. Однако Нонака не желал устраивать мне встречу с Китой, а дата, на которую было назначено восстание, тем временем неумолимо приближалась.

– Вы понимаете, что будет означать для вас знакомство с Китой? – спросил Нонака. – Сейчас вы находитесь в стороне от наших дел, но если вы встретитесь с Китой Икки, то для вас уже не будет пути назад.

Тем не менее в ночь на 24 февраля мне завязали глаза и отвезли в один из токийских пригородов, где скрывался Кита. Эта предосторожность напоминала фарс, поскольку человеком, отвезшим меня к Ките, был капитан Андо Терузо. Он считался одним из главарей нинироку, но на самом деле был тайным агентом генерал-майора Ямаситы Томоюки и по заданию Дворца внедрился в ряды мятежно настроенных сторонников политики «Удара по Северу».

Как только с моих глаз сняли повязку, я увидел перед собой лукаво улыбающегося Киту Икки.

– А-а, да это шпион принца Коноо, – сказал он, и сразу же двое стоявших рядом с ним молодых офицеров схватились за пистолеты. – Уберите оружие, – смеясь, приказал им Кита. – Я знал отца этого молодого человека по обществу Черного Дракона, он был настоящим радикалом и помогал финансировать революцию Сун Ятсена. Как и я, отец лейтенанта Ито ненавидел дзайбацу, владельцы которых делали все возможное для того, чтобы подорвать Китайскую Республику.

У Киты был проницательный взгляд, волевой подбородок, мохнатые брови, полные чувственные губы и усы. Очки в золотой оправе неловко сидели на широком, как у борца, носу. Аккуратно причесанные на пробор волосы, жесткий накрахмаленный воротничок, галстук и костюм-тройка, как у западноевропейского дипломата, делали его похожим на большевика-заговорщика. Кита Икки вместе с Сун Ятсеном занимался революционной деятельностью, в результате которой в 1911 году была низвергнута Маньчжурская династия. Идеологией Киты была странная смесь паназиатских идей, марксизма-ленинизма и национал-социализма.