Над гнездом кукушки - Кен Кизи

А за окном воробьи валятся, дымясь, с провода.

Его выкатывают на каталке, он еще подергивается, а лицо словно заиндевело. Коррозия. Аккумуляторная кислота. Техник поворачивается ко мне.

Смотри за этим дылдой. Я его знаю. Держи его!

Теперь уже никакой воли не хватит.

Держи его! Черт. Нечего их приводить без секонала.

Фиксаторы прикусывают мне запястья и щиколотки.

В графитной мази железные опилки, царапают виски.

Он что-то сказал, когда подмигнул. Что-то сказал мне.

Надо мной кто-то склоняется, поднося к обручу на голове две железки.

Машина нависает надо мной.

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА.

Скачи во весь опор, когда сбегаешь с гор. Что назад, что вперед, путь закрыт; глянешь в дуло – и ты убит убит убит.

Мы выходим из зарослей с краю бычьего выгона, у железной дороги. Я прикладываю ухо к рельсам, и щеке горячо.

– Ничего – ни туда, ни оттуда, – говорю я, – на сотню миль…

– Гонишь, – говорит папа.

– Разве мы бизонов так не слушали: воткнем нож в землю, возьмем рукоятку зубами и слышим стадо издали?

– Гонишь, – повторяет он, навеселе.

По другую сторону рельсов тянется прошлогодняя пшеничная мякина. Пес говорит, под ней мыши.

– Вверх по рельсам или вниз пойдем, сынок?

– Через рельсы, так старый пес говорит.

– Этот пес не слушается.

– Послушается. Там птицы, так старый пес говорит.

– А старик твой говорит, лучше охотиться вверх по насыпи.

– Лучше на той стороне, в мякине, так мне пес говорит.

А на той стороне, не успел я опомниться, как отовсюду стали палить в фазанов, как не знаю кто. Похоже, наш пес забежал слишком далеко и выгнал всех птиц из мякины к рельсам.

И сцапал трех мышей.

…Старик, Старик, СТАРИК, СТАРИК… плечистый и большой, подмигнет, как молния блеснет.

Опять муравьи, о господи, и я набрал их будь здоров, кусачих гадов. Помнишь, когда мы нашли тех муравьев, что на вкус как соленые огурчики? Хи-и? Ты сказал, совсем не похожи, а я сказал, очень даже, а твоя мама услышала и показала мне, где раки зимуют: учит ребенка есть жуков!

Ой. Хороший индейский мальчик должен уметь выживать на любых съедобных тварях, которые не съедят его первым.

Мы не индейцы. Мы цивилизованные, не забывай.

Ты говорил мне, папа. Когда я умру, приколи меня к небу.

Маму звали Бромден. Бромден, и все тут. Папа сказал, что когда он родился, имя приняло его раз и навсегда, хоп, и готово, как теленка принимают в одеяло, когда корова телится стоя. Ти А Миллатуна, Самая-высокая-сосна-на-горе, и я, ей-богу, самый большой индей во всем штате Орегон, а может, и в Калифорнии с Айдахо. Имя в самый раз по мне.

Ты самый большой дурень, ей-богу, если думаешь, что добрая христианка возьмет себе такое имя, как Ти А Миллатуна. Ты родился с этим именем, ну окей, а я – со своим. Бромден. Мэри Луиза Бромден.

А когда мы в город переедем, папа говорит, с таким именем гораздо легче получить карту социального обеспечения.

Кто-то гонится за кем-то с клепальным молотком, того гляди догонит, если не отстанет. Снова вижу эти молнии, цвета сверкают.

Цап-царап. Лапка-царапка, хорошая рыбачка, молодняк в садки сажает, прочной сеткой закрывает… гуси сетку разобрали, из садка удрали… кто на запад – ни пера, на восток – ни пуха, ну а кто-то пролетел над гнездом кукухи… ВЫ-ЛЕ-ТАЙ… а то гусь наскочит, тебя защекочет.

Это мне моя старая бабушка говорила, мы часами играли в эту игру, сидя у рыбных сушилок и отгоняя мух. Игра называлась «Лапка-царапка». Я вытягивал обе руки, и бабушка пересчитывала мне все пальцы – по слогу на палец.

Лап-ка ца-рап-ка (пять пальцев), хорошая рыбачка, молодняк в садки сажает (пятнадцать пальцев: на каждый слог стучит мне по пальцам своим черным ногтем, и каждый мой палец смотрит на нее, словно в надежде, когда же гусь наскочит на него и защекочет).

Игра мне нравится, и бабушка тоже. Но не миссис Лапка-царапка, ловящая молодняк. Она мне не нравится. Кто мне еще нравится, так это гусь-пахан, летящий над гнездом кукухи. Он мне нравится, и бабушка тоже, с пыльными морщинами.

В следующий раз я увидел ее мертвой и холодной, точно камень, в самом центре Даллеса, на тротуаре, а вокруг стояли цветные рубашки, какие-то индейцы, скотники, пахари. Они отвезли ее через город на кладбище, положили красной глины на глаза.

Помню тихие жаркие дни, когда ударит гроза и кролики бросаются под колеса грузовиков.

Джоуи Рыба-в-бочке получил двадцать тысяч долларов и три «Кадиллака» за договор. Только водить не умел.