Клубничный Яд - Дж. Л. Кенна

Его руки поднимаются к моему лицу, и он слабо обхватывает мои щеки, его веки едва открыты.

— Я переступлю через грань смерти, чтобы вернуться и любить тебя, Бьянка, — шепчет он, с трудом, но с улыбкой.

Я не могу сдержать улыбку сквозь слезы и смех, который вырывается из меня неконтролируемо.

Я хватаю его рубашку и разрываю ее, ищу рану, которая наверняка его убивает. Но то, что я нахожу… это не то, что я видела в последний раз. Там, где раньше была дыра, теперь сырая, обожженная кожа. Я вздрагиваю при виде этого, живот скручивается.

— О Боже! — выдыхаю я, осторожно водя пальцами над этой воспаленной, расплавленной плотью, слишком боюсь прикоснуться и причинить боль. — Что произошло?

— Мне пришлось прижечь рану, — говорит он так, словно рассказывает о завтраке, его веки снова тяжелеют, он погружается в сон.

Мои брови сходятся, и я качаю головой, понимая, что жизнь с этим человеком никогда не будет скучной. И я целую его повсюду — его прекрасные губы, его скулы, резкий контур челюсти. Я целую его покрытую татуировками шею и грудь, затем снова возвращаюсь к его губам, благодарная за то, что они здесь, чтобы целовать.

— Я люблю тебя, — плачу я, осторожно опускаясь, чтобы не касаться его ран.

— Я люблю тебя, Рыжая, — стонет он, перекатываясь с больного бока. — Я пиздец как люблю тебя, — говорит он, пытаясь подняться достаточно, чтобы снова коснуться и поцеловать меня. — Я говорил, что вернусь к тебе, что бы ни случилось этой ночью. Я всегда буду возвращаться к тебе.

Шум шагов по гравию резко останавливается позади нас, но мне нет дела до того, кто это. Я держу взгляд на своем Волке, — любви всей моей жизни, мужчине, который найдет меня в любой жизни.

— Позовите ебанного врача! — голос Шона прорывается сквозь влажный лесной воздух. — Пусть он будет здесь, сейчас же!

Еще одни шаги приближаются к нам.

— Килл! — смеется Ребел, облегчение сквозит в его голосе. — Ты выбрался, брат. Ты выбрался.

Я не знаю, как Килл выбрался из особняка до того, как он взорвался. Я не знаю, как он остался жив, после того как получил пулю в бок почти час назад. Я не знаю, как он нашел в себе мужество прижечь собственную рану. Я не знаю, как, но он здесь. И он жив. Я уверена, что он расскажет мне потом, когда не будет терять сознание у меня на руках. Но сейчас… прямо сейчас я просто хочу любить его.

«Я переступлю через грань смерти, чтобы вернуться и любить тебя, Бьянка».

Эти слова окутывают мое сердце, возвращая его к жизни. Улыбка касается моих губ, и на этот раз я чувствую, что заслужила ее.

— Красной Шапочке не следовало влюбляться в Волка, — говорю я, прижимая свой лоб к его.

Льдистые глаза Килла встречаются с моими, и легкая улыбка озаряет его покрытые сажей губы.

— Глупая Рыжая, — шепчет он, нежно целуя меня в лицо.

— Прекрасный Волк.

— Не могу поверить, что ты прижег собственную пулевую рану, — качаю головой, улыбаясь от его безрассудства.

— Надо было остановить кровотечение, — отвечает Килл, лениво постукивая костяшками пальцев по рулю своего старенького «Capri» под ритм песни «The Summoning» группы Sleep Token. Его взгляд устремлен вперед, он сканирует окружающий пейзаж, — всегда настороже, всегда готовый к следующему шагу.

Я не могу отвести глаз от его профиля, как будто ищу признаки, что это всё не по-настоящему. После того как особняк Моретти взорвался, и я думала, что Килл мертв, я не могу перестать смотреть на него. Как будто он вот-вот испарится у меня на глазах, и всё это окажется сном. Местом, куда мой разум отправляется, чтобы пережить реальность его потери.

Но порой меня накрывает волна острого осознания, что судьба дала мне второй шанс быть с ним, и я захлебываюсь в благодарности. Еще один шанс любить этого человека, и я не собираюсь его упускать.

— Я знаю, — отвечаю я, глядя на крошечное сердечко, вытатуированное за его ухом, точь-в-точь как подвеска на моем ожерелье. Килл сделал его вчера — обещание, выгравированное на его коже. — Но ведь тебе нужна была кровь, переливание… Я всё еще не понимаю, как тебе удалось выбраться или даже доехать до Шона.

Наконец его голова поворачивается, и его стальные голубые глаза встречаются с моими.

— Я уже говорил тебе: чистое упорство, малышка, — его губы изгибаются в хитрой улыбке, и это зрелище… Боже, это зрелище значит для меня всё.

Килл рассказал мне, что произошло после того, как Ребел оторвал меня от него. Сказал, что это было самое трудное, что ему когда-либо приходилось видеть, но он знал, что если бы я осталась, один из нас бы погиб. Он выбрался сразу, через боковую дверь на кухне. Захватив металлическую ложку с кухонного столика, он подержал ее над огнем и прижег рану и выходное отверстие от пули. Он обыскал особняк в поисках последнего человека Моретти, но, не найдя его, решил, что тот остался в огне. Тогда Килл скрылся в лесу, направляясь к своей машине, пока вертолеты светили сверху, а сирены гудели со всех сторон. Сознание ускользало от него несколько раз по пути к дому Шона, но единственная мысль удерживала его…

Это была мысль обо мне.

— В меня уже стреляли, Бьянка.

— В ногу. Это совсем другое.

— Меня еще и в другой бок ножом ранили, — добавляет он с улыбкой, приобретающей оттенок забавы. — Это было куда хуже. Пуля прошла насквозь, чисто. Пустяки.

Он наслаждается каждой минутой моего изумления. В каком-то смысле я тоже — ведь видеть, насколько буднично он воспринимает свои ранения и необходимость помочь себе самостоятельно, это кажется мне чем-то невообразимым. Он едва не умер, а ведет себя так, будто просто попал в незначительную аварию на шоссе.

— Ты безумец, — тихо смеюсь я, выдыхая.

— А ты прекрасна.

Его улыбка расширяется, и мы оба наклоняемся, встречаясь в поцелуе над рычагом переключения передач.

— Моя Рыжая, — шепчет он, его теплое дыхание касается моих губ, а большой палец нежно поглаживает мою щеку.

— Мой Волк, — отвечаю я, целуя его.

Наши языки переплетаются, и тихий стон срывается с моих губ. Килл запускает пальцы в мои волосы, крепко держит мою голову, углубляя наш поцелуй. Но тут его телефон начинает вибрировать на коленях, и он, с легким недовольным рычанием, отрывается от моих губ, глядя на экран.

— Время, — говорит он, выпрямляясь на сиденье. — Ты уверена, что хочешь пойти?

— Более чем, — я