Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

Отъезд В. Г. Короленко из Полтавы был вызван его болезнью (сердечная недостаточность). По приглашению доктора В. И. Яковенко писатель решил отдохнуть и поправить здоровье в его санатории на Бутовой Горе, близ станции Яреськи. Здесь Короленко прожил четыре месяца и вернулся в Полтаву уже после отступления Добровольческой армии. Дневник в это время Короленко не вел, но закончил статью «Земли! Земли!» и работал над третьим томом «Истории моего современника».

2 Сезеневская Е. О. — давнишняя знакомая семьи Короленко.

3 В. Г. Короленко справедливо отмечает одну из самых «страшных черт» русского народа — неоправданную доверчивость и покорность, о которой писали также В. В. Розанов, И. А. Бунин, М. А. Булгаков и др. Этот порок стал одной из причин и нынешнего ужасного состояния России.

4 Этот явно субъективный взгляд на происходившие события в России роднит В. Г. Короленко с такими ниспровергателями самодержавия, как Е. Д. Кускова, П. Н. Милюков, М. Осоргин и др.

5 Красная Армия вошла в Полтаву 10 декабря 1919 г.

6 О зверствах и ритуальных убийствах, совершенных киевской, харьковской и другими чрезвычайками, написано довольно много (достаточно привести, например, книгу С. П. Мельгунова «Красный террор в России», в которой была сделана попытка систематизировать и обобщить материал по «свежим следам»). Мы могли бы представить огромное число ужасающих фактов из «деятельности» киевских чрезвычаек, но ограничимся лишь некоторыми свидетельствами, близкими к тому, о чем писал в своем дневнике В. Г. Короленко. Так, в газете «Киевское эхо» (11, 16 и 19 сентября 1919 г.) был помещен репортаж о чудовищных жестокостях киевских чекистов. Вот некоторые фрагменты из этого репортажа:

«Последнее, заключительное злодейство, совершенное палачами из ЧК, расстрел в один прием 500 человек, как-то заслонило собою ту длинную серию преступлений, которыми изобиловала в Киеве работа чекистов в течение 6–7 месяцев.

Сообщения в большевистской печати дают в Киеве цифру, не превышающую 800–900 расстрелов. Но помимо имен, попавших в кровавые списки, ежедневно расстреливались десятки и сотни людей… И большинство этих жертв остались безвестными, безымянными… „Имена их Ты, Господи, веси…“

Кроме привлекшего уже общественное внимание застенка на Садовой, 5, — большинство убийств производилось в темном подвале под особняком князя Урусова на Екатерининской, № 16. Несчастные жертвы сводились по одиночке в подвал, где им приказывали раздеться догола и ложиться на холодный каменный пол, весь залитый лужами человеческой крови, забрызганный мозгами, раздавленной сапогами человеческой печенью и желчью… И в лежащих голыми на полу, зарывшихся лицом в землю людей стреляли в упор разрывными пулями, которые полностью сносили черепную коробку и обезображивали до неузнаваемости

В „работе“ чекистов поражает не только присущая им рафинированная, утонченно-садистская жестокость. Поражает исключительная бесцеремонность в обращении с живым человеческим материалом. В глазах заплечных дел мастеров из ЧК не было ничего дешевле человеческой жизни… Нередки бывали случаи, когда люди расстреливались просто для округления общей цифры за день… Весьма часты также бывали случаи, когда заключенные расстреливались без всякого допроса… Имели также место в советских застенках случаи расстрела „по ошибке“…

Играя роль „культурных и гуманных“ деятелей, Раковский и Мануильский, как передают заключенные, иногда пытались сдержать кровавый пыл чрезвычаек, но Лацис, игравший роль маленького Фуке Тиенвилля и находящийся в неприязненных отношениях с „предсовнаркомом“ и его заместителем, стремился всегда идти своей дорогой, принимал меры к тому, чтобы известия об арестах видных в городе лиц не доходили до „совнаркомовцев“ и чтобы вынесенные приговоры исполнялись без промедлений в самом ускоренном порядке.

Среди многих, содержавшихся в заключении, существует уверенность, что „трения“ эти сыграли свою роковую роль в деле убийства покойного В. П. Науменко. Лацис и его приближенные боялись, что „мягкий человек и дипломат“ Раковский, под влиянием хлопот извне, примет какие-либо меры к спасению В. П., и потому вся процедура ареста, допроса и расправы с покойным была проделана с такой исключительной быстротой и поспешностью…»

7 Давая в целом правильную оценку «двум утопиям» в русской действительности, В. Г. Короленко в то же время «уходит» от ответа на чрезвычайно важный вопрос: а что же, революционно настроенная интеллигенция, активно ниспровергавшая самодержавие в России, не предполагала такого развития событий после насильственного изменения государственного строя? Кто же в таком случае является главным виновником разыгравшейся трагедии — не сама ли интеллигенция, в течение десятилетий целенаправленно подтачивавшая государственные устои России? Ответ на этот роковой для России вопрос содержится в работах И. А. Ильина и других немногочисленных ученых-государственников, но в наиболее яркой художественной форме он дан Михаилом Булгаковым в знаменитой повести «Собачье сердце», истолкованной, кстати, в наше время крайне односторонне (подчеркивается лишь ее антисоветская направленность). Между тем главная мысль повести состоит в том, что российская интеллигенция (почти всех направлений и оттенков), стремясь создать «лучшее общество», произвела в этих целях «операцию» над русским народом, не просчитав ее возможных крайне негативных последствий (мы не берем ту часть интеллигенции, которая прекрасно знала о тяжких последствиях и жаждала их!). В результате же «операции» получилось нечто ужасное, отчего содрогнулись даже некоторые творцы и исполнители содеянного. Булгаков гениально в одном эпизоде с операцией над собакой Шариком показал все то, что проделали творцы-интеллигенты над Россией и русским народом.

«И Шарика заманили и заперли в ванной… Внезапно… вспомнился… двор у Преображенской заставы… вольные псы-побродяги… Потом полутьма ванной стала страшной… померещились отвратительные волчьи глаза… И он поехал лапами по скользкому паркету, и так был привезен в смотровую… В белом сиянии стоял жрец ‹профессор Преображенский›… Руки в черных перчатках… Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого ‹Борменталя›… за его… глаза. Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление… „Злодей… — мелькнуло в голове. — За что?“… Затем весь мир перевернулся кверху дном».

Сама операция описана Булгаковым как насильственное злодейство.

«Тут шевельнулся жрец… Нож!.. Борменталь… вынул маленький брюхатый ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как и жрец… Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас разошлась, и из нее брызнула кровь… Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить Шарику рану… Филипп Филиппович полоснул второй раз, и тело Шарика вдвоем начали разрывать крючьями… Выскочили розовые и желтые, плачущие кровавой росою ткани… Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат… Лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на лбу Шарика красный венец… Один раз ударил тонкий