Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том I - Гэв Торп

— В конце концов, мир зимы умрет, так же, как и мир лета. Надежда это свет, что дает шанс жизни расцвести, а без нее везде воцарится лишь тьма. Помни об этом, когда решишь вынуть этот кинжал.

Он отдернул руки так, словно обжегся. Толпа взволновалась, и волшебный фейерверк полыхнул над восторженными аплодисментами. Спираль белого и золотого света закрутилась в воздухе, и тысячи песен наполнили сверкающее сердце города, отражаясь от пустых улиц, покинутых усадеб и пустынных рынков. Отдаленное эхо казалось ответом, памятью тех, кто и после смерти пробуждался от силы этой ночи. Песни затихали и он оглянулся в поисках женщины в маске, но ее нигде не было видно.

— Хвала богам, — пробормотал он, поворачиваясь и следуя за толпой. К театру Детелиона.

Великий драматург Детелион из Тиранока написал несколько величайших работ, известных во всем Ультуане, таких как Лес Полуночи, Амелия и Тимора, а так же множество горестных, рвущих сердца скорбью, песен. Его произведения были известны и за пределами Ультуана, но лишь малая доля силы, заключенной в словах его произведений, пережила перевод на языки людей. Песни людей были лишь бледными тенями, отражениями оригиналов. Детелион был меланхоличным поэтом, его работы неминуемо заканчивались трагедией — возлюбленные, встретившиеся под звездами, не могли найти счастья, герои проклинали триумфы, что стоили им всего, что для них было дорого.

Он прочел все произведения Детелиона и восхищался работой давно умершего поэта. Несмотря на великую мелодраму в его эпических сказаниях, в них присутствовала похвальная сентиментальность к персонажам этих поэм. Было ли оскорблением, представление подобного произведения в театре Детелиона, или же наоборот, театр был самым подходящим местом для задуманного? Сказать по правде, он не знал.

Возбуждение толпы ощущалось едва ли не физически, восхитительная дрожь, передающаяся по коже, от одного эльфа другому, словно покалывание от магического импульса. Он почувствовал как это чувство коснулось и его, магическая природа его расы заставила его присоединиться ко всеобщему ликованию. Он злобно подавил, вспыхнувшее было чувство, зная, что оно лишь навредит ему, если он, как и прочие глупцы упадет в его тенета.

Это твои люди, промолвил вероломный голос внутри него.

Он тряхнул головой, когда Река Звезд расширилась, выводя его на обширную площадь, которую, непривычный глаз счел бы обращенной в руины. Спроектированная лично Детелионом, эта площадь представляла собой один из древних городов Ультуана, что ныне находится на дне океана. Никто не помнит названия этого города, но говорят, что эти руины можно увидеть глубоко под водой у побережья Тиранока, когда на небе ясно, а море спокойно.

Созданный из искусно сработанных бледно-голубых и зеленых камней, он похож на коралловый риф, поднимающийся из скалы, на которой был возведен Тор Иврессе. Он походит на лабиринт, но где бы не стоял зритель, у него всегда будет замечательный вид на сцену. Островки ярусных сидений, сработанных из желобчатого камня и омытые светом звезд, даруют прекрасную возможность и князю, и бедняку насладиться пьесой или драмой, разворачивающейся перед ними. А за величественностью театра возвышалась Башня Хранителя.

Голубой мрамор ее стен, сейчас угасший, обычно являл собой тончайшую сеть из магических энергий, проходящую сквозь всю каменную конструкцию. Ее основание было скрыто трюком с обрушившимся театром, но лишенная окон сторона башни возвышалась позади, перечеркивая своей громадой небеса, выше видневшихся вдалеке, островерхих пиков Аннули. Сумеречный свет слабо отсвечивал из одиноких окон Хранителя, а единственный балкон открывал ее одинокому жителю непревзойденный вид на пустой город. Тени танцевали в окне, словно одинокая фигура стояла внутри, и он отвернулся от скорбной башни. В ней самой было напоминание, что город был спасен, но душа его была проклята. Он никогда доселе не ощущал этого чувства, пока не взглянул на башню под таким углом, видя в ней символ великой победы и, одновременно, напоминание о ужасном поражении.

Он ощутил толчок от новой фигуры, эльфа, облаченного в мантию и рогатую маску, призванную придать ему схожесть с Орионом, атавистическим охотником Атель Лорена. Это было жалкое подобие ужасающей аватары Короля Леса, свирепой силы природы, которая леденила душу своей хищной яростью. Фигура согнулась перед ним, с завывающим хохотом, и вновь исчезла в толпе. Увиденное встревожило его, заставляя видеть лица богов в каждой мимолетно промелькнувшей маске, в каждой полускрытой улыбке. Фестиваль Масок был временем чудес и восторгов, когда, как говорят возвышенные души, сами боги могут бродить по земле, но он никогда не думал, что это может быть чем-то большим, нежели литературным преувеличением. Он избавился от своих волнений и двинулся дальше, все ближе приближаясь к сцене.

Никогда ранее этот театр не вмещал столько народу. Каждая секция стен, каждый ярус был занят — все население Тор Иврессе покинуло свои, продуваемые насквозь, дома, чтоб услышать балладу о своей величайшей трагедии. Это одновременно вызывало отвращение и выглядело, словно акт самоистязания, прийти сюда в таком количестве, чтоб услышать балладу о столь ужасной битве.

Он протискивался сквозь толпу, к сцене, над которой разносились живые звуки музыки и голосов певцов, готовившихся исполнить балладу. Он не привлекал большого внимания, когда чье-то скрытое маской лицо оборачивалось в его сторону, оно тут же отворачивалось, едва узнав в его фигуре, одного из предвестников смерти Мораи-хег.

Кинжал на его боку потеплел и он обнаружил, что крепко схватился за его рукоять. Он не мог вспомнить, когда его рука скользнула под плащ, и только призвав на помощь все свое самообладание, смог удержаться от того, чтоб обнажить клинок. Он пытался разогнать багровую дымку, окутавшую его зрение, проталкиваясь сквозь ропщущую толпу с еще большей срочностью, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, в одном ритме с музыкой. Свет, шум и духота окружали его, и воздух застревал в его горле, когда ему казалось, что толпа давит на него, душит и угрожает раздавить его своими постоянными требованиями, бесконечный долг и страх, что он никогда не оправдает их ожиданий. Он далеко углубился в лабиринт извивающихся стен и проходов, потерявшись в хитросплетении возможных путей, и его голову саднило от боли.

Он остановился, разжав хватку на рукояти кинжала, и стиснул пальцами виски. Боль в голове, сосредоточившаяся позади его глаз, была такой, словно ему в череп воткнули раскаленный стальной прут. Он запрокинул голову назад и испустил мучительный, полный боли крик, эхом отразившийся от стен театра, разнесшись над внезапно притихшей толпой.