Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Люська!!

– Это точно, – подтвердил Гнатюк. – Физрука она соблазняла во все лопатки, уж так старалась. Крепление у нее раз испортилось, так она – нет того, чтобы самой поправить, – уселась на пенек и говорит: «Товарищ физрук, посмотрите, что у меня с креплением, пожалуйста…» – Гнатюк так похоже передразнил вдруг картавый Танин говорок и умильную интонацию, что все снова захохотали. – Вот так, Николаева. Поэтому лучше замнем, кто там чего пожирает…

– Ладно вам; посмеялись – и хватит, – сдержанно сказал Сергей. Разломив большое яблоко, он молча протянул Тане половинку и обратился к Лисиченко: – Ты что-то начала насчет пионерской работы?

– Я? Нет… а-а, это Таня меня спросила насчет отрядной работы во время каникул. Вообще, конечно, я считаю, что это получается глупо. Ребята, которые никуда не едут, на все лето выпадают из-под контроля организации…

– Есть ведь форпосты, – заметила Людмила.

– Сколько их там! Все это на бумаге. Серьезно, Дежнев, я на август ездила в один лагерь работать вожатой, так перед этим специально интересовалась, даже в горкоме была. Летом действительно никто ничего не делает, прямо безобразие! И это всегда заметно в начале года в младших классах – в третьем, четвертом. Конечно, ребята за лето страшно распускаются, потом их не так просто ввести в рабочий ритм…

– Потому что дураки этим делом занимаются! – воскликнула Таня. – Сажают на пионерскую работу каких-то… не знаю, каких-то прямо схоластов! А потом требуют от ребят пионерской дисциплины. У меня в отряде рассказывали: проводили первый сбор в этом году, пришел какой-то осел и целый час долбил доклад о международном положении. Это четвероклассникам, представляете! На сборе, посвященном началу учебного года!

– Татьяна! – одернула ее Людмила. – Ты за своим языком думаешь, наконец, следить или нет? С ума ты сошла, что ли, – то у нее «дурак», то у нее «осел»…

Таня сердито сверкнула на нее глазами:

– А что я должна – видеть перед собой лопух и называть его розой?

– Дело твое. Но если ты начнешь таким же языком говорить у себя в отряде, то…

– Я всегда говорила и буду говорить именно то, что думаю! – отрезала Таня. – Этому меня учили с того дня, как я надела пионерский галстук!

– Речь идет о твоих выражениях, – помолчав, сказала Людмила. – Только. Понимаешь?

– Хорошо, понимаю… Это и в прошлом году было то же самое – мне девчонки из пятого «А» рассказывали! Как только отрядный сбор, так и начинается проработка решений Десятого пленума ЦК ВЛКСМ или еще чего-нибудь такого же. Ну, все это нужно, я понимаю, но ведь нельзя же только на этом строить всю пионерскую работу! А потом удивляются, почему это ребятам скучно на сборах…

– Воображаю, у тебя им будет весело, – ехидно заметил Гнатюк.

– У меня им будет очень весело, можешь быть уверен! Что ты вообще в этом понимаешь, ты, чревоугодник!

– Хорошо сказано, – подмигнул Сашка Лихтенфельд. – Выражаясь языком великого ибн Хоттаба, ты могла бы еще добавить: «Сын греха, гнусный бурдюк, набитый злословием и яблоками, да покарает Аллах твое нечестивое потомство».

– Если оно вообще у него будет, – засмеялась Таня. – Ну скажите, девчонки, кому нужен муж-чревоугодник?

– Жене-чревоугоднице, – подсказал Володя.

– Вот разве что!

– …Но у поэта сказано, – продолжал он, подняв палец, – «души, созданные друг для друга, соединяются – увы! – так редко». А это значит, пан Гнатюк, что твое дело труба! Ничего, мы с тобой организуем потрясающую холостяцкую коммуну, я ведь тоже не собираюсь…

– Володя! Чьи это стихи ты прочитал? – спросила Таня.

– Не знаю, кого-то из старых.

– А как они начинаются? «По озеру вечерний ветер бродит, целуя осчастливленную воду» – так?

– Правильно. А ты откуда знаешь?

– А я тоже их читала, только не знаю чьи, – они были переписаны от руки в тетрадке. Красивые, правда?

– Только и думаешь о поцелуях, пожирательница, – лениво сказал Гнатюк, встав и потягиваясь. – Ну что ж, айда еще искупаемся? Уже, верно, часа три, как раз будет время обсохнуть…

В небе снова проревело звено истребителей. Сделав широкий круг, они сразу забрали круто вверх и ушли из виду, словно растворившись в синеве. Все проводили их взглядом.

– Маневренные «ишачки», – одобрительно сказал Глушко. – А вот со скоростью у них неважно…

– Вам об этом уже докладывали, товарищ генеральный конструктор? – почтительно осведомилась Людмила.

– Чего докладывали… Это любой летчик знает: машина старая, не засекреченная. Мы еще в Испании на И-16 дрались.

– Сколько он выжимает? – спросил Сергей.

– Что-то около четырехсот пятидесяти. Читал в «Комсомолке»? Американская фирма «Локхид» выпустила новый перехватчик, максимальная – восемьсот. Класс, а?

– Брехня, наверное. Английский «спитфайр» считается лучшим истребителем в мире, а он больше шестисот не дает.

– Значит, уже не лучший, – сказал Володя. – Возьми почитай сам, если не веришь, недели три назад была заметка. Идешь в воду?

– Немного погодя.

Все ушли, кроме Сергея и Тани. Уже в воде Гнатюк обернулся и крикнул:

– А может, искупаемся, людоедка? «Товарищ физрук, что там у меня с креплением, пожалуйста…»

Таня, стоя на коленях, подобрала яблочную кочерыжку и неожиданно метко запустила в Гнатюка, попав ему прямо между лопаток. Выполнив этот акт мести, она покосилась на Сергея и тихонько вздохнула. Тот, не замечая ее, щурился на узорчатую крону ближнего дуба, уже тронутую желтизной и словно вчеканенную в бледно-голубую эмаль неба.

– Пойдем поищем желудей? – предложила она несмело. – Иногда попадаются такие крупные…

Сергей движением плеч дал понять, что желуди ему теперь ни к чему, даже самые первосортные. Потом он отказался от предложенного Таней яблока, несмотря на то что она долго выбирала его и до блеска начистила собственным шарфиком. Таня совсем пала духом.

– Сережа, ты на меня сердишься, – сказала она, отважившись подсесть ближе. – Правда? Но ведь я тогда вовсе никого не соблазняла, честное слово… Правда, я попросила физрука исправить крепление, но просто было очень холодно, и у меня озябли пальцы. Разве это называется соблазнять?

– Я не знаю, что называется соблазнять, – ответил он, не глядя на нее. – Никогда этим не занимался.

– Но ведь я тоже не занималась, Сережа! – умоляюще