Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

всякие неприличные книги, именно я, как назло… Знаешь, пойдем ко мне, послушаем музыку.

Только сейчас Сергей заметил в углу Таниной комнаты новый предмет – большую радиолу, размерами с хорошую тумбу.

– Откуда это?

– О, это Дядисашин подарок, – гордо ответила Таня. – Привезли сегодня утром. Хорошая, правда?

– Толковая штука. Это что, не наша?

– Кажется, откуда-то из Прибалтики, не знаю. Сережа, поищи что-нибудь хорошее…

Она забралась на кушетку, сбросив туфельки и поджав ноги под себя. Сергей сел возле радиолы, быстро разобрался в незнакомой системе управления, стал вертеть ручку настройки. Красная струна индикатора поползла по шкале, посвистывая и с треском продираясь сквозь мешанину звуков, волоча за собой клочья музыки и обрывки разноязыких голосов.

– Ой, оставь это! – сказала Таня, когда в комнату ворвалась бурная мелодия. – По-моему, это «Полет валькирий» Вагнера, мы с Люсей слушали прошлой зимой в филармонии. Сделай только потише и садись сюда…

– Нравится? – спросил Сергей, приглушив радио и пересев на кушетку.

– Очень. А тебе?

– Черт, что-то пока не пойму… вроде ничего. Так что про Жанну ты не купила… И по-прежнему, значит, мечтаешь о подвигах? Я помню, как ты в прошлом году говорила – помнишь, когда в первый раз были в кино? Насчет Гражданской войны.

– Угу, помню. Ну конечно, тогда было интереснее жить, правда. Сейчас какое-то время совсем неинтересное…

– Да ну, чего там… всякое время по-своему интересно, нужно только найти чем заниматься.

– Конечно… нет, я говорю просто так, вообще. А мне-то самой очень интересно жить, особенно теперь. Как подумаешь, сколько интересного у нас с тобой еще впереди, – просто дух захватывает!

Сергей улыбнулся и забрал ее руки в свои. Вагнеровская музыка кончилась, из приемника слышалось только слабое потрескивание разрядов.

Ее пальцы шевельнулись в руках Сергея, словно сделав нерешительную попытку высвободиться, потом она затихла, придвинувшись еще ближе. В комнате, залитой голубоватым светом фонаря, было очень тихо; внизу по улице промчалась запоздалая машина, коротко просигналив на перекрестке; шипело и чуть потрескивало радио; потом тишину вспорол режущий звук фанфар – медный, исполненный какого-то безжалостного торжества. Таня вздрогнула и посмотрела на Сергея. Когда фанфары пропели и смолкли, заговорил мужской голос – с теми же торжествующими интонациями, бросая тяжелые рубленые фразы.

– Немцы, – шепнула Таня, опять глянув на Сергея. – Ты что-нибудь разбираешь?

Он прислушался.

– «Оберкоммандо» – что это, верховное командование? Это я разобрал… а вообще-то, они совсем не так говорят, ни черта непонятно. Наверное, сводка какая-нибудь… вот, «Энгланд» – это значит Англия. Факт, сводка. Послушаем еще, может, что-нибудь разберем.

– Нет, выключи. – Таня быстро выдернула свои пальцы и почти выкрикнула: – Скорее!

Сергей вскочил и повернул щелкнувшую рукоятку, шкала погасла.

– Может, поискать что-нибудь веселое?

– Нет, не нужно. Иди ко мне, садись…

Сергей вернулся. Таня обняла его и прижалась щекой к его плечу.

– Сережа, мне вдруг стало страшно… Неужели мы тоже будем воевать?

– Ну вот, с чего ты взяла…

– Да, а почему Дядясаша и вообще военные так в этом уверены… конечно, прямо никто этого не говорит, но все равно – это ведь все время чувствуется! Ты не заметил, как Виген начал сегодня что-то говорить, а Дядясаша посмотрел на него, и он сразу замолчал…

– Какой Виген?

– Ну, Сароян!

– А-а… нет, не заметил. Так что ж с того, Танюша… они ведь народ военный, каждый говорит про свое. Мы вот тоже, как соберемся – только про свое и говорим, кто чего не выучил, кто куда собирается поступать… ну и они так же. Не думай ты об этом, Танюша, чего голову зря ломать. Пока-то ведь еще ничего страшного нет?

– Пока – нет…

– Ну вот, а ты заранее боишься.

Таня вздохнула и коснулась губами его щеки.

– Я больше не буду, правда… Сережа, если бы ты знал, как я тебе благодарна за эти цветы… Для меня сегодня – самый лучший вечер в моей жизни. Конечно, за исключением того – помнишь?

– Не помню, забыл.

– Непра-а-авда… Я ведь знаю, что ты никогда этого не забудешь – никогда-никогда. И я тоже никогда. Мы будем приезжать сюда каждый год – именно в этот день, правда?

– Конечно, Танюша, каждый год.

– Как я тебя люблю, Сережа…

Она взяла его руку и прижалась к ней горячей щекой.

– …Ты знаешь, мне вдруг сегодня пришло в голову: теперь мне придется много работать со своим отрядом, а как же мы будем встречаться? Значит, реже?

– Так мы же и так встречаемся каждый день в классе, Танюша.

– Ну-у, в классе… в классе – это мало. Я хочу быть с тобой каждый день, каждый вечер – понимаешь? Вообще, Сережа, со мной делается что-то странное, правда… Смотри – когда, например, летом очень жарко и начинаешь пить воду, и никак не можешь напиться: чем больше пьешь, тем больше хочется. В общем, у меня сейчас получается именно так. Когда я одна, мне кажется, что стоит только тебя увидеть, и мне уже не нужно будет ничего-ничего больше… а когда я с тобой, то мне сразу хочется, чтобы ты меня обнял или поцеловал, понимаешь… но все равно – даже если я с тобой так, как вот сейчас, – то мне все равно кажется, что этого мало, что это все что-то не то. Я не знаю, Сережа, может быть, ты меня не поймешь… Это такое странное чувство – вроде жажды, когда все время хочется больше и больше. Интересно – это всегда так, когда любишь? Или я тебя люблю как-то особенно?

– Не знаю, Танюша… ты вообще вся какая-то особенная… Я все-таки так и не понимаю, что ты могла во мне найти… и вообще – не знаю, кем нужно быть, чтобы…

– Чтобы что, Сережа?

– Ну, понимаешь… чтобы чувствовать себя на высоте. У меня вот все время такое чувство, вроде я что-то украл – что-то драгоценное, что вообще не может мне принадлежать…

– Какие ты говоришь глупости, Сережа, я ведь совершенно тебе принадлежу. Почему ты меня не поцелуешь?

Они целовались до тех пор, пока Сергей не почувствовал, что должен уйти – немедленно, сию же минуту. Он вскочил и отошел в сторону, с грохотом опрокинув стул. Таня сбросила на пол ноги, глядя на него с недоумением.

– Пошел я,