Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

Танюша, – сказал он неповинующимся голосом. – Пора, да и вообще… на завтра заданий много…

– Сережа, ну посиди еще пять минуточек, ну что тебе стоит, правда? – жалобно сказала Таня.

– Нет, пора. Ты тоже ложись, а то не выспишься. Не могу я, понимаешь? – Он вернулся к ней и, взяв руку, прижал к губам теплую ладошку. – Приведи себя в порядок, – шепнул он, – волосы поправь, слышишь? Я пошел. Нет, не провожай, не нужно…

2

В воскресенье они устроили вылазку на Архиерейские пруды, решив воспользоваться остатками лета. Собралась целая компания, весь их кружок – Земцева, Лисиченко, Глушко, Гнатюк, Лихтенфельд, увязался даже Женька Косыгин. Как полагается для экскурсии, Таня оделась попроще: на ней были мальчишеская ковбойка с засученными рукавами, старенькая коротковатая юбка и измазанные в зелени тапочки, и Сергей не мог оторвать от нее глаз.

Они расположились в отличном месте, на втором пруду, подальше от рачьих норок, которых Таня боялась панически. Девушки расстелили на траве принесенные с собой одеяла, Гнатюк с Косыгиным затеяли бороться. Сергей насвистывал от удовольствия, радуясь всему – Таниному виду, чудесной золотой осени, предстоявшему купанью. Потом им вдруг овладели смятение и мрачность – когда Таня, продолжая болтать с Глушко, преспокойно расстегнула юбку, переступила через нее и осталась в ковбойке и черном трикотажном купальнике. Он насупился и стал смотреть в сторону, борясь с желанием надавать Володьке по шее.

– А ты чего не раздеваешься? – окликнул его Косыгин. – А ну давай маханем до того берега и обратно – кто кого, а? Я тебя обставлю как миленького, не я буду…

– Ты меня? – снисходительно покосился на него Сергей. – Подрасти еще на пару сантиметров…

Женьку он, конечно, обставил. Ненамного, всего на несколько секунд, но обставил; ему даже похлопали.

– Ага, ага, хвастун, так тебе и надо, – сказала Таня, показав Косыгину язык. Потом она обернулась к Глушко и заговорила с жаром, очевидно продолжая какой-то спор: – Ты как хочешь, а я считаю, что писать такие вещи – просто непорядочно! Это уже донос какой-то получается! Если он не прав, то нужно ему возразить, нужно объяснить, в чем он ошибается, а писать так, как там написано, – это уже просто гадость!

– Ладно, послушаем вот сейчас, что наш групорг скажет, – ответил Володя. – Ну-ка, Людмила, изреки свое веское слово.

Сергей присел на край одеяла и провел ладонями ото лба к затылку, приглаживая волосы и отжимая из них воду.

– О чем это вы?

– Ой, ну вот скажи сам, Сережа, – накинулась на него Таня, – ты читал эти статьи в «Комсомольской правде»?

– Это про Горького, что ли? – Сергей вспомнил, что действительно были в газете какие-то статьи на литературную тему; к стыду своему, он так и не собрался их прочитать. – Нет, я, правду сказать, еще не успел… А что там такое?

– Понимаешь, – сказал Володя, – там началась целая полемика – между «Комсомолкой» и «Литературной газетой». Один там написал какую-то чушь насчет «На дне» Горького…

– Это совершенно не важно, – вспыхнула Таня, – чушь он написал или не чушь! Ты вот уже даже сейчас подходишь к этому нечестно – тебе обязательно хочется с самого начала внушить, что написал чушь, а ведь дело вовсе не в этом!

– Подождите, – сказала Людмила, и ее спокойное вмешательство, как обычно, сразу утихомирило противников. – Сначала объясните человеку, в чем дело! Понимаешь, Сергей, один критик выступил в «Литературной газете» с разбором пьесы, и в частности образа Сатина. Ну, он дал ему несколько необычное толкование – не такое, что ли, революционное, как дается обычно. А в «Комсомольской правде» ему возразили, он тоже ответил, ну и началась целая дискуссия. Мы говорим о тоне статей в «Комсомольской правде». Там было написано, что автор, дескать, и раньше уже, анализируя Горького, протаскивал всякие чуждые идейки, и что он потом вроде и каялся, но на самом деле не осознал своих ошибок, и что вообще странно, как это «Литературная газета» под видом свободной полемики дает место таким политически двусмысленным высказываниям…

– Ну что это, не гадость? – опять закричала Таня. – Ну скажи сам, Сережа! Это все равно что показывать на человека пальцем и говорить: «Посмотрите на него, а ведь он враг народа, как это вы до сих пор не заметили?» Это донос, вот что это такое!

– А если он и в самом деле враг народа? – спросил Глушко.

– Сам ты враг народа! А в «Литературной газете» не нашлось никого, чтобы увидеть врага, правда? Или там вся редакция из врагов народа? Если хочешь знать, я тоже считаю, что он ошибается, я даже Сергея Митрофановича спросила, и он тоже сказал, что значение образа Сатина у него недооценено. Так разве из-за ошибки можно губить человека! А ты, Володька, просто дурак, самый стопроцентный!

– Юпитерша, ты сердишься, – высокомерно отозвался Глушко. – А что говорили древние греки? Сердишься – значит, не прав.

– Кстати, это были римляне, – улыбнулась Людмила. – Ты спрашивал моего мнения? Я скажу, только не как секретарь группы, учти, а просто как частное лицо. По-моему, и ты прав, и Таня права…

– Эх ты, соглашательница! – фыркнула та.

– Ничего подобного, я тебе сейчас объясню. Володя прав в принципе: если ты видишь действие врага, то ты обязана обратить на него внимание, хотя бы это и выглядело доносом…

– Да какое же это «действие врага» – ошибиться в литературном анализе?

– Никакое, – согласилась Людмила. – Поэтому я и говорю, что ты тоже права. Володя прав в принципе, но в данном случае ошибается.

– То-то же, – сказала Таня победоносно. – А в общем, ну вас, вы мне надоели. Лезем в воду, Аришка!

– Иди, иди, там тебя уже давно раки поджидают, – сказал Глушко.

– Типун тебе на язык! Идем, Аришка. – Таня встала, одергивая купальник, и натянула черный резиновый шлемик, сразу сделавшись еще более похожей на загорелого длинноногого мальчишку. Встретившись глазами с Сергеем, она улыбнулась и сделала мгновенную гримаску, морща нос.

– А ты со мной не согласен? – спросила Людмила у Глушко.

– Ты уклонилась от прямого ответа. «В принципе», «в данном случае»… Тут нужно ставить вопрос ребром.

– То есть?