'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

с папируса появлялись на ее теле, светясь зеленым светом. Слова имели силу, даже наши слова.

Я поднял руку к мерцающему пламени в небесах.

– Иблас, как мне призвать тебя на помощь?

– Я всего лишь огонь, но горю целую эпоху. Я остаток того, что испепелило мир тысячу лет назад и положило конец ледниковому периоду. Когда хотят убить одного муравья, не используют огонь. С его помощью уничтожают весь муравейник.

– Я не так кровожаден.

Из оранжевой звезды вырвалась вспышка. К счастью, она была слишком далека, чтобы обжечь меня. Она смешалась с белым небом, как шафран смешивается с йогуртом.

– Если когда-нибудь решишь стать таким, можешь призвать меня, и я сожгу все. А иначе призови одну из моих дочерей. Она достаточно мала и точна, чтобы сжечь одного человека.

– Это все, что вы можете? Сжигать?

– А чего ты ждал? Мы – бездымное пламя. Мы – наделенный душой огонь, так же как мариды – наделенный душой лед, а джанны – ветер. Но души не предназначены для такого. Это противоестественно, и потому наше существование примитивно.

– Я понимаю.

Хотя на самом деле не понимал. Боюсь, я и не должен был понимать этих созданий, так же как паук не может понимать людей.

– Теперь ты знаешь несколько секретов. – Огонь Ибласа распространился по небу и опустился, нагревая песок и мое тело. – Вот тебе совет – держи яд истины при себе и не заражай им других. Говори только то, что им нужно знать, чтобы они не растеряли всю надежду и счастье.

– Так же, как ты поступил со мной? Сказал только то, что мне нужно знать?

– Конечно, Кева. И надеюсь, что ты сочтешь мою скрытность тем, чем она на самом деле является – милосердием. – Небесный огонь потянулся ко мне похожими на руки колоннами. – А теперь отправляйся домой.

Я проснулся. На мне не было доспехов, только хрустящий кафтан и кожаные носки. В угловых нишах мерцали огни свечей, отражаясь от фресок на стенах, на которых были изображены шах и его двор в саду тюльпанов. В центре комнаты возвышался столб из песчаника, окрашенный попеременно в золотой и бронзовый – цвета аланийских Селуков.

Я лежал на шерстяных простынях под крытым шелком пуховым одеялом. Рядом со мной стоял хрустальный кувшин воды со льдом. Я налил воды в стеклянную чашку и охладил пересохшее горло.

На постели у дальней стены кто-то спал. Между нами на подушке лежали мои ангельские доспехи и Черная роза.

Я встал и подошел к дальней стене. Рухи резко села в постели.

– Где мы? – спросил я.

Она потерла глаза, провела пальцами по кровавым рунам на лице.

– Во дворце в Доруде.

– Я не помню, как здесь оказался.

– Я тоже не знаю. Полагаю, тебя принес джинн.

Кинн? Или ифрит?

– Выглядишь так, будто тебе здорово досталось, – сказала она.

– Можно сказать и так. Вы с Хурраном говорили с Баркамом?

– Недолго. Баркам не был откровенен. Я видела, что он лжет. И более того, что-то скрывает.

– Что скрывает?

– Точно не знаю. Какие-то злые намерения. Он заявляет, что ничего не желает больше, чем восстановить власть Селуков в Кандбаджаре, и все же… это не то, чего он хочет на самом деле. Свои истинные желания… он прячет очень глубоко.

Я сел лицом к Рухи. Даже ковер был шелковый. Все равно что сидеть на воде.

– Всегда ненавидел разговаривать с такими людьми. – Я потер пульсирующий лоб. – Самое смешное, что я был окружен ими всю жизнь. Я был окружен множеством слоев того, что ненавижу.

Больше всего в Аланье я любил стрекотание ночных сверчков – оно гораздо приятнее, чем пронзительные цикады Сирма. По силе звука можно было понять, который час. Сейчас была середина ночи – пожалуй, самое спокойное время.

– Я никогда раньше не спрашивала… но сколько тебе лет, Кева?

– Сорок. Хотя иногда кажется, что восемьдесят.

– А выглядишь так, будто нет и двадцати.

– Это единственное, что мне во всем этом нравится.

Мне хотелось спросить ее о Сади, но я понимал, что это бессмысленно. Она уже сказала бы, если бы что-то знала. А мое постоянное нытье только огорчит ее, особенно когда она тоже потеряла друзей и родных.

– Узнала что-нибудь о своей семье? – спросил я.

Она помолчала, будто собирая рассыпавшиеся печали.

– Три моих двоюродных брата убиты. Их отец, мой дядя, здесь, в Доруде. – Она закрыла глаза рукой и всхлипнула. – Когда я нашла его в лагере, он был… – Она с трудом втянула воду. – Он молился Святой смерти. Молил, чтобы она попросила Лат забрать его душу. – Слезы Рухи капали на шелковые простыни. – Когда моя мать умерла, а отец заболел, дядя был так добр ко мне, хотя двоюродные братья часто бывали жестоки. Я не могла видеть его в таком состоянии. Он обнял меня и сказал: «Ты – все, что от меня осталось. Все, что осталось».

Рухи разрыдалась. Я не мог этого вынести, опустился рядом с ней на колени и обнял, прижав ее голову к груди.

Она обхватила меня руками, заливая слезами мой кафтан.

– Я хочу убить ее, – сказала она.

Но мы не могли убить Сиру. Я уже пытался. Нет, придется убить ее любимых. Всех, чтобы она не использовала их любовь в своих целях.

– Я приготовил для нее нечто худшее, чем смерть. То, что она дала тебе и многим другим. Я наполню ее чашу горем.

– Да. Она это заслужила. Это правосудие.

– Нет. Истинное правосудие заставило бы ее страдать и умирать за каждую душу, которую она заставила страдать и умирать. Мы можем ей дать лишь тень правосудия.

– Это лучшее, на что мы способны, – глухо сказала Рухи, не отрывая голову от моей груди.

Я поглаживал ее по волосам, чтобы успокоить. Каждый из нас был не один, и это утешало. В какой-то момент мы оба заснули.

20

Базиль

Был уже почти полдень, когда я вышел из лагеря силгизов и йотридов и вернулся в кровавый туман.

Я шел мимо множества чудовищ, глядя на свои сандалии, но все равно слышал безумные песнопения. Некоторые звучали блеянием забиваемого до смерти козла, другие нежным шепотом любовника.

Вернувшись в Зелтурию, я осмотрел наши позиции перед храмом Хисти. Перевернутые телеги и сломанные прилавки образовывали импровизированную стену. За ней прятались легионеры со щитами в человеческий рост. За щитами ждали штурмовые когорты, у многих солдат теперь были доспехи и оружие наших врагов.

Среди них стоял Маркос над свежей картой, расстеленной над столом.

– Государь император.