Ричард Длинные Руки – властелин трех замков - Гай Орловский

– Первый грех, в котором обвиняю тебя, кто бы ни таился под этой рясой, – чревоугодие!..

Тут не нужны доказательства, такое видно сразу, епископ выкатил в гневе глаза, жирные щеки затряслись, а я сказал торопливо, спеша закрепить позицию:

– Второй смертный грех – сластолюбие!

Честно говоря, не знаю, какие из них смертные и даже сколько их вообще, но нас четверо, не считая брата Кадфаэля, а с герцогом и без Отарка десятка два, среди них не все сластолюбивые щеголи, вижу и умелых фехтовальщиков, что полжизни проводят в учебных боях с лучшими мастерами королевства.

Епископ стал выше ростом и еще шире, раздуваясь от гнева, я его понимал: вызов бросил не другой епископ или умник из монастыря, а безродный бродячий рыцарь, да как посмел лезть не в свое дело, иди гоняйся за драконами, невежа, дурак, глотай дорожную пыль и спи в лесу под деревом, наслаждаться жизнью оставь тем, кто поумнее…

– Отлучаю! – взвизгнул он. Поперхнулся, сорвавшись вовсе на ультразвук, но вновь грянул чуть ли не басом: – Именем Церкви отлучаю и налагаю отныне и вовеки…

Брат Кадфаэль, что дотоле молчал и потерянно прятался за нашими спинами, ступил вперед. Лицо было бледно, глаза сверкали, как звезды.

– Да как ты смеешь?! – перебил он звонким юношеским голосом, и мгновенно в зале все смолкло. – Ты не слуга Господа нашего!.. Ты давно уже слуга Врага Рода Человеческого!

Епископ грузно повернулся в его сторону всем телом. Огромное мясистое лицо из багрового стало лиловым, тяжелые веки медленно поднялись, как у Вия. Глаза налились кровью, взор был страшен.

– Кто смеет говорить такие речи?

– Я смею, – ответил Кадфаэль и бесстрашно шагнул вперед. – Я обвиняю тебя именем Церкви!

Епископ уставился на него в немом изумлении, так смотрел бы огромный бык на бросившего ему вызов двухнедельного теленка. Мохнатые брови поднимались все выше, глаза стали огромными, как блюдца.

– А это… что за существо? Если с ними, то и тебя в геенну огненную…

Брат Кадфаэль вытянул руку, с кончиков напряженных пальцев сорвалась белая шипящая молния.

– Изыди, Сатана!

Епископ вздрогнул, будто дерево, в которое ударил скатившийся с горы валун. Веки поднялись еще шире, он раскрыл рот, мы видели, как шевелятся толстые мясистые губы.

– Проклинаю…

– Изыди, – повторил брат Кадфаэль с напряжением. – Изыди!

Мясистое лицо епископа исказилось, верхняя губа приподнялась, как у рычащей собаки, блеснул верхний клык. Епископ приподнял обе руки, выставив локти в сторону, толстые пальцы скрючил, словно в ладонях держит невидимые яблоки, я отчетливо увидел, как пальцы удлинились, а затем вытянулись и ногти, отчетливо превращаясь в когти.

– Да будь проклят…

– Изыди, – сказал снова брат Кадфаэль, – и будешь прощен…

– Анафема!

– С любовью к Господу, – произнес брат Кадфаэль. – Да будет нам заступницей святая Дева Мария.

– Держись, Кадфаэль, – сказал рядом со мной Клотар. – Держись, в тебе есть силы, парень!

Епископ вытянул в сторону брата Кадфаэля скрюченные руки, между пальцами засверкало, появились лиловые молнии, пока что вокруг кончиков пальцев, затем начали расширяться. В воздухе затрещало, запахло озоном.

Брат Кадфаэль выпрямлялся так, что сейчас затылок, лопатки и пятки коснулись бы стены, взор ясен и чист, ни следа гнева в лице, а только безмерная скорбь о заблудшей душе, что вообще-то не рядовая душа, могла бы стать украшением и в стане воинства Божьего, но предпочла жизнь полегче и попроще.

– Да превратись в прах, – отчетливо сказал епископ. – Именем Церкви!

– Отныне, – сказал брат Кадфаэль, – ты не будешь пятнать имя Церкви своими неправедными заклинаниями… с которыми Святая Церковь не имеет ничего общего. Именем Святой Церкви отнимаю у тебя это право. И пусть Господь нас рассудит!

Сутана епископа почернела, от нее пошел смрад, приподнялась, как будто снизу надувает ветер, вздулась сперва колоколом, а затем на груди как будто расстегнулась невидимая «молния»: распалась на две части, обнажив заросшую черными волосами грудь, а за спиной поднялся по ветру черный плащ, похожий на грозный смерч, что сметает с лица земли людей, дома, скот и опустошает города.

По залу пронесся гудящий ветер, к своду взметнулось несколько шляп, взлетели платочки и шарфики, испуганные люди вскрикивали, приседали, женщины прижимали поднимающиеся подолы платьев, мужчины закрывали их своими спинами.

Брата Кадфаэля окутал легкий трепетный свет, таким бывает раннее утро, когда темно на земле и даже на небе, лишь над горизонтом ширится светлая полоска.

От епископа с сухим треском полетели синие и лиловые молнии. Брат Кадфаэль, закусив губу, стоял тощий, смертельно бледный, с решительным и вместе с тем скорбным лицом. От него шел все усиливавшийся свет, чистый, ясный, и, куда он достигал, там пропадали нечистые запахи, испарялись капли гнили и плесени.

В зале все превратились в застывшие статуи, я видел только бледные лица и расширенные в ужасе глаза, никто не смел и помыслить вмешаться в схватку, только Альдер, Ревель и даже Клотар с оружие наготове продвинулись вперед вдоль стен, готовые если не прийти на помощь к Кадфаэлю, то хотя бы броситься на герцога.

Епископ вздрагивал под натиском силовых полей, лицо его постоянно менялось, наконец он вскинул лицо к темноте под сводами зала и вскричал голосом раненого великана:

– Господин мой! Приди, помоги!.. Я ведь служил тебе!

Брат Кадфаэль сказал ясным голосом:

– Этот мир создал Господь. И только Он в нем Господин и Верховный Сюзерен. Пади на колени перед Ним и покайся… Если твое покаяние будет искренним, Господь простит тебя, Его доброта безгранична…

Епископ в ярости выкатил глаза, совершенно багровые шары со зверино-желтыми радужными оболочками, нос укоротился, зато ноздри расширились, лицо быстро превращалось в звериную морду.

– Никогда!.. Я раздавлю тебя!

– Покайся, – ответил Кадфаэль тем же ясным голосом. – И ты будешь прощен…

Лиловые молнии все яростнее долбили белый плазменный свет, но, проникнув туда на ладонь, истончались и пропадали, а свет все ширился, ширился, наконец достиг епископа. Тот, уже почти нечеловек, пошатнулся, упал на колени.

– Хорошо, хорошо, – прорычал он неразборчиво, в голосе слышались рев, клекот, хрипы, – я готов покаяться!.. Я каюсь… Оставь мне жизнь, я еще смогу стать добрым… христианином.

Брат Кадфаэль сделал шаг, простер к нему руку.

– Я счастлив, брат, что ты искренне осознал пагубность своего пути…

– Осознал, – повторил епископ.

Он наклонил голову, шерсть заменила волосы и опускалась под плащ, что бессильно опал на каменные плиты. Епископ стоял на коленях, массивный и могучий, я прочистил горло и проговорил: