Роковое наследство - Поль Феваль

– Он – моя жизнь! – прошептала она. – Ему я доверила мою самую сокровенную тайну. А ведь папа строго наказал мне – прямо-таки умолял – никому не говорить, что он жив. И если бы я узнала секрет моего отца, который точит и разъедает его, подобно смертельному яду, я тоже наверняка открыла бы его Жюлиану. Но разве и он не поделился со мной самым сокровенным? Мне, единственной в мире, известно его настоящее имя, его планы и чаяния.

Ирен умолкла, все еще глядя на портрет.

– Может быть, с моей стороны это вовсе и не любовь, может, я просто тешу свое тщеславие? – прошептала она, совсем тихо.

Но честный взгляд ясных ангельских глаз сразу бы убедил стороннего наблюдателя в том, что подобные подозрения чуткой совести девушки ничем не подкреплены.

Ирен опять взялась за вышивание. В задумчивости она положила рисунок рядом с конвертом.

– Нет, тщеславие мне чуждо, – сказала она наконец. – Но я никак не могу разобраться в своих чувствах. Когда-то я боготворила мать Марию Благодатную, ибо ее глаза так похожи на глаза Ренье, а теперь привязанность к ней внушила мне нежность к ее брату Жюлиану. Ренье! Жюлиан! Такие похожие и в то же время такие разные! И все-таки порой мне кажется, что на портрете изображен не Жюлиан, а Ренье.

Говоря так, она машинально перебирала разноцветные шелковые нитки. Ей под руку попался коричневый моток; она долго мяла его, наматывала шелк на пальцы, вконец запутала его и вдруг поняла, что если получившуюся бахрому с одной стороны обрезать, выйдет что-то вроде шиньона – вот таким же образом в театре делают накладные косы и фальшивые бороды. Ирен взялась за ножницы, и вот у изображенного на портрете мужчины появились борода и усы. Девушка было обрадовалась своей ребяческой проделке, но внезапно улыбка ее угасла, брови нахмурились, и взгляд снова устремился вдаль.

– Не может быть... – прошептала она. – Я, кажется, начинаю понимать... Но нет, это невозможно!

Ее размышления прервал негромкий шум внизу – на кладбище зашуршали листья. Она выглянула в окно и увидела даму, одетую роскошно и с необычайным изяществом. Лицо дамы скрывала густая кружевная вуаль, но и сквозь вуаль угадывалось, что она замечательно красива. Направлялась она к одинокой могиле.

– Госпожа графиня! – пролепетала Ирен вне себя от изумления.

Она тотчас же присела и затаилась, пригнув свою белокурую головку к цветочному бордюру.

Проходя мимо особняка, госпожа графиня (а дама и в самом деле была графиней) как бы невзначай взглянула на окно со спущенными жалюзи, и бедная Ирен уловила в этом стремительном взгляде столько проницательности и любопытства, что побледнела.

– Так значит, они с Жюлианом знакомы... Ни разу более не обернувшись, графиня приблизилась к белой мраморной плите и опустилась перед ней на колени. Погрузившись в молитву, она не заметила, как жалюзи бесшумно поднялись и в окне показался стройный высокий мужчина, еще не старый, с красивым очень бледным лицом, обрамленным шелковистыми, черными как смоль кудрями. Встретившись глазами с Ирен, он улыбнулся ей ласково и многозначительно, но стоило дрожавшей от волнения девушке отвернуться, чтобы еще раз посмотреть на коленопреклоненную графиню, как улыбка бледного мужчины мгновенно переменилась и стала какой-то странной, насмешливой и зловещей.

В этот миг золотые буквы на белом мраморе вспыхнули еще ярче. Надпись гласила:

«Здесь покоится полковник Боццо-Корона,благодетель всех бедных.

Молите Господа,дабы упокоил Он его душу».

IX

ПИСЬМО ВИНСЕНТА КАРПАНТЬЕ

Многие в Париже, доведись им услышать имя полковника Боццо, содрогнулись бы. Ирен Карпантье оно тоже было знакомо. Когда их бедное жилище впервые посетила сияющая, словно сама Удача, Франческа Корона, Ирен как раз исполнилось десять лет. Девочка она была разумная, так что то, что тогда происходило, до сих пор помнила во всех подробностях. И прекрасно осознавала, что вместе с Франческой в их дом вошел достаток. Достаток – безусловно, а вот счастье ли? Да нет, конечно! С этой минуты их семья, жившая до тех пор очень скромно, но зато в согласии и любви, распалась, все разъехались в разные стороны. Ренье отправился в Италию, а Ирен отдали в монастырский пансион. Так повелось издавна: великие благодеяния почти всегда ведут к разрушению прежних устоев.

Благодаря постоянным денежным субсидиям и могущественным покровителям Винсент Карпантье стал вдруг состоятельным человеком и из простого каменщика превратился в известного архитектора. Почему же в таком случае мы выразились столь сдержанно: «Ирен это имя было знакомо»? Самого полковника Ирен никогда не видела, встречалась только с Франческой, так что мнение о старце она могла себе составить лишь со слов отца, а тот, как мы с вами знаем, едва ли испытывал к полковнику истинную признательность за его довольно-таки своеобразную помощь.

А вот Франческа Корона и вправду желала им добра. Ирен любила ее всем сердцем и, когда Франческа умерла, искрение оплакивала гибель несчастной красавицы графини. Но смерть старика ее не тронула: отец всегда говорил о своем благодетеле со страхом, и полковник внушал Ирен смутное почтение – не больше.

К тому же Винсент – как только стал вхож в то общество, где полковник подыскал ему первых заказчиков, – позаботился о том, чтобы оградить от него свою дочь. Делал он это вполне сознательно, поскольку, видимо, с первой же минуты догадался, с кем имеет дело. В стенах монастыря Святого Креста, погруженная в изучение различных премудростей, девушка была надежно защищена от всех дурных влияний.

Следует сразу оговориться: Ирен ни в коей мере не интересовало, во что складываются золотые буквы надгробия; надпись не будила в ней никаких воспоминаний; если она и поглядывала на нее с некоторым нетерпением, то лишь потому, что, вспыхивая в определенный час, буквы возвещали ей появление бледного шевалье. Надпись просто-напросто служила ей своеобразными солнечными часами. Через несколько дней солнце будет садиться раньше, и девушка перестанет смотреть на буквы; так мы перестаем смотреть на циферблат остановившихся часов.

Скорее всего, Ирен никогда не задумывалась о том, что представлял собой полковник Боццо-Корона – человек, носивший двойную фамилию и привыкший вести двойную игру. Ей не было никакого дела до знаменитого филантропа с улицы Терезы. Девушка никогда не слышала ни об Отце-Благодетеле – главаре Черных Мантий, ни о том, что подобная организация вообще существовала, ни, естественно, о том, что со смертью предводителя она захирела.

С некоторых пор парижане вздохнули свободнее. Не то чтобы преступления вообще прекратились – нет, этот вид деятельности всегда будет приносить хороший доход, а значит, вечен, – но хотя бы притихли те неуловимые негодяи, что всегда выскальзывали из-под рук закона, словно шеи, и ловкостью ничуть не уступали хитроумному Одиссею.