Роковое наследство - Поль Феваль

Где-то вдалеке раздался удар колокола, и вскоре ему ответил еще один. Кто-то шел вдоль кладбищенской ограды. Это сторож обходил кладбище. Вот он показался на открытом пространстве перед могилой полковника, предупреждая звоном колокольчика последних посетителей, что сейчас закроет ворота. Стоило ему удалиться, как справа из-за деревьев вышли двое, и третий возник непонятно откуда возле самой плиты. В сумерках нельзя было разглядеть их лиц, во всех трех фигурах не было ничего примечательного, но Ирен вдруг забеспокоилась, не случится ли какой беды с графиней – ведь она там одна, а кругом темно, пустынно и неуютно. Естественно, эти трое не могли быть теми, что разговаривали во дворике, – они бы просто не успели так быстро пересечь улицу, но Ирен отчего-то показалось, что их появление каким-то образом связано с недавней беседой.

Три человека скрылись в стороне, противоположной той, куда ушел сторож.

Ирен замерла в глубоком раздумье.

– А он все не идет, – наконец прошептала девушка, заметив, как сгустились вокруг нее тени. – Видимо, он тоже слышал голоса. Ему, вероятно, угрожает новая опасность. Сколько же у него врагов!

Ее прелестное лицо затуманилось. Она попыталась понять, что же ее напугало. Потом опомнилась и снова взяла письмо.

– Отец, отец... как же ты запугал меня! Скоро я буду бояться собственной тени.

Она вздрогнула, разворачивая листок.

– Бедный отец! – продолжала она. – Ему кажется, что повсюду его подстерегают убийцы, всюду ему мерещатся преступления и злодейства. Он все время рассказывает одно и то же, начинает и никак не может закончить, словно не решается поведать какую-то тайну... Странная история – странная и страшная. Что-то действительно напутало его, и он все бросил – деньги, дом, занятия архитектурой – и заживо похоронил себя в мрачных подземельях Штольберга.

В темноте трудно было разобрать убористый почерк господина Карпантье, но Ирен знала наизусть все, что писал ей отец. Без сомнения, он был болен, раз из письма в письмо повторял один и тот же бессвязный и нелепый рассказ безумца и никак не мог завершить его.

«Наконец-то я поведаю тебе мою историю и ты узнаешь, отчего я умер. На моих глазах внук вонзил нож в грудь деда, ия, к несчастью, владею их дьявольской тайной. Ренье снял для меня комнату в Мессажри. Я уже в третий раз менял квартиру. Из Мессажри я бежал, переодетый в одежду Ренье. Это только так говорится: «бежал», а на самом деле я иидти-то мог с большим трудом. Веревки изрезали все тело. И голова все время была тяжелой, словно ее набили золотом...»

– Золото – его навязчивая идея, – отвлеклась от письма Ирен. – Вот бы снова посмотреть на картину, что висела у Ренье в мастерской. Там изображен сын, убивающий отца в подвале, полном сокровищ. Глаза у обоих совершенно безумные. Не эта ли картина свела моего отца с ума?

Она продолжила чтение:

«Воздух раскалился. Небо окрасилось в цвета золота, свинца и крови. На дороге в облаке пыли показался экипаж убийцы. Поднялся ветер, разразилась страшная буря, о каких рассказывал Ренье, вернувшись с Корсики. Я вспомнил его рассказ, я словно заново пережил все то, о чем он нам говорил тогда. Я оказался в заброшенном доме, там была и пьяная старуха Бамбуш-Туляка, которую совсем развезло от водки, и Куатье, похожий на бульдога разбойник, – в общем, все точь-в-точь так, как говорил Ренье; об одном только он умолчал, но я видел это собственными глазами, я стал свидетелем отцеубийства».

Ирен приложила руку ко лбу.

– Видимо, безумие заразительно, – прошептала она, ибо я безумно хочу разгадать эту загадку. Может быть, Ренье знает обо всем этом больше, чем я? Пока мы ехали в Штольберг, папа все время разговаривал с ним. Но тогда у Ренье еще не было от меня секретов. Если бы он что-нибудь узнал, он бы обязательно рассказал мне. Бедный, бедный Ренье! Будь счастлив с той, которую ты выбрал.

Эти последние слова были произнесены с той особой интонацией, с какой говорят, когда хотят себя обмануть.

Стало совсем темно, и девушка читала дальше по памяти – она уже не видела слов, она только угадывала их:

«...Вот к этому-то дому на отшибе и подъехал экипаж убийцы. Тот самый, что я видел раньше на дороге. Здесь преступник должен был нанести удар. Нанести удар мне. Я слышал за дверью зловещий звук: вжик-вжик-вжик —это наемный убийца точил свой нож.

Когда-то давно – мы жили в ту пору на юге Франции, и я все надеялся, что солнце и морской воздух излечат мою бедную Ирен, я имею в виду твою маму – один несчастный попросил нас спрятать его. Полиция гналась за ним по пятам. Прежде он сражался в Африке, а вернувшись, в припадке безумной ревности убил свою жену – даже не успел сменить военный мундир на штатский костюм. Сначала я ужаснулся:солдат хвалился своим злодеянием словно подвигом. Но у моейИрен, как и у тебя, моя девочка, было чуткое сердце, мудрое и любящее.

– Несчастного ослепила любовь, – сказала она мне. – Он смеется лишь для виду, а душа его рыдает.

Она была права. Есть такие женщины, чьи поцелуи опаснее укусов тарантула. Солдат был человеком неплохим, он был смелым и добрым, но вот надругательств над собой он не вынес.

Мы приютили его, утешали, как могли. Уходя, он сказал Ирен: «Вы сделали мне много доброго, быть может, и я отплачу тем же кому-нибудь из ваших близких».

Вот он-то, дочка, и точил теперь нож в ветхом домишке; рядом с ним приплясывала, бранясь и что-то напевая, пьяная старуха, а я стоял снаружи. Кругом бушевала буря, на меня низвергались целые потоки дождя, но я не двигался с места. Я радовался буре, хотя и понимал, что вот-вот умру. Но через несколько минут мой организм не выдержал ожидания смерти, я потерял сознание и упал, ударившись головой о каменный порог. Очнулся я в постели, у моего изголовья сидел разбойник Куатье. Представляешь, оказывается, за все эти годы он не забыл нас. «Я часто думал о вашей жене, – сказал он. – Она святая. Ведь она умерла, да? Только злые живут долго, а таких, как она, Бог рано прибирает. Что ж, я помню свое обещание и выполню его».