Роковое наследство - Поль Феваль

С некоторых пор парижане вздохнули свободнее. Не то чтобы преступления вообще прекратились – нет, этот вид деятельности всегда будет приносить хороший доход, а значит, вечен, – но хотя бы притихли те неуловимые негодяи, что всегда выскальзывали из-под рук закона, словно шеи, и ловкостью ничуть не уступали хитроумному Одиссею.

Облачившись в траур по своему Хозяину, все те, кто шал ответ на вопрос: «Будет ли завтра день?» – пока что бездействовали. При жизни они его ненавидели и в то же время безоговорочно ему подчинялись, уверенные, что главнокомандующий их безжалостной армии бессмертен. Похоже, он и сам верил, что неистребим; как само Зло. И тем не менее умер он самым банальным образом: его прикончил сильный приступ кашля, словно он был маленьким ребенком, которого мучил коклюш. Воплощенное Красноречие произнесло речь на его могиле, само Благородство почтило его светлую память, и сам Калибан – знаменитейший памфлетист и удивительно ловкий прохвост – удостоил его высокой чести быть облитым первосортнейшей грязью, что, конечно, немедленно до блеска отчистило славу покойного. У нас любая известность нуждается в наведении такого вот лоска.

Словом, в глазах всех честных людей, к которым относимся все мы (правда, с некоторыми оговорками), усопший почил в ореоле всеобщей признательности. И только ночной Париж, столица грабежей и убийств, этот темный мир, полный привидений и злобных волков, появляющихся неведомо откуда и с рассветом прячущихся в свои логова, знал, что со смертью полковника сам сатана вернулся к себе в преисподнюю. Что бы там ни говорили, а Париж этот вполне реален, у него своя поэзия, свои легенды, свои герои и божества. Здесь вера в полковника Боццо разрослась до таких неслыханных размеров, что никто из его верных слуг и давних приверженцев не сомневался в том, что в один прекрасный день он вернется; так некоторые ждали когда-то возвращения Карла Великого или Наполеона, уверенные, что таким гигантам под силу даже сдвинуть могучим плечом собственное надгробие. Взывали к нему с великим рвением еще и потому, что среди Черных Мантий разнесся слух: полковник унес в могилу их главную тайну, и даже члены совета сообщества не знали, куда он спрятал великие сокровища, накопленные за полвека непрерывных чудовищных злодеяний.

Итак, Ирен, укрывшись за цветами, не спускала глаз с красивой изящной дамы, в которой она сразу узнала «госпожу графиню». Смотрела она на нее с беспокойством и даже с ревностью. Вы, конечно же, поняли, что бледный красавец, стоящий у окна, человек, время чьего прихода, взглянув на пламенеющие буквы, угадывала Ирен, был не кто иной, как господин Мора. Его возраст, как оно частенько случается, определить невозможно. Благородством наружности он схож то ли с героем какого-то романа, то ли с действующим лицом оперетки. Такой яркой, броской внешностью обладают многие итальянские певцы, покорители сердец, выступающие на лучших сценах мира. Однажды я по случайности попал на званый вечер в один очень изысканный аристократический салон. Благородные дамы играли в описания. Описывая Дон Жуана, многие сошлись на том, что лицо у него бледное, а волосы черны как ночь. Действительно, именно таким видится нам этот известный обольститель – фигура, безусловно, трагическая, но и не лишенная какого-то дьявольского комизма.

Вы, вероятно, спросите, как могла Ирен, простая вышивальщица, познакомиться с графиней? Все очень просто. Именно графиня заказала ей вышить этот пестрый герб, зная, что она работница проворная и аккуратная. Впрочем, Ирен видела графиню всего дважды или трижды, когда относила вышивку в ее особняк. Нет ничего удивительного и в том, что дама высшего общества приехала поклониться могиле почтенного старца, человека ее круга. Но все-таки Ирен это показалось странным: с тех пор как она поселилась здесь, никто еще не приходил на могилу полковника. Мы, пока жизнь течет мирно, редко вспоминаем о своих благодетелях.

Ирен еще раз пристально взглянула на графиню с тем, чтобы узнать, заметила ли та красавца шевалье. (Женщины всегда видят друг друга насквозь.) Но та по-прежнему молилась и, казалось, была в своей неподвижности чужда всему земному. Однако продолжалось это недолго: вскоре дама поднялась с колен и снова метнула быстрый острый взгляд в сторону особняка. Но жалюзи к тому времени успели опуститься так же бесшумно, как и поднялись, и одна только Ирен могла угадать за ними блестящие глаза улыбающегося ей господина Мора. Девушка с трепетом наблюдала за заветным окошком, и щеки ее пылали.

Закутавшись в легкую кружевную шаль, графиня удалилась, так и не удостоив взглядом окно Ирен.

«Она меня не заметила, – подумала последняя, когда благородная дама скрылась за деревьями, и прибавила без тени сожаления: – Может быть, она просто не знает, что в этом доме живет ее вышивальщица».

Ирен опять посмотрела на окно со спущенными жалюзи и прошептала совсем тихо: «Сейчас он придет».

Ее охватило страшное волнение. Она отложила работу и стала напряженно вслушиваться, стараясь уловить долгожданные звук приближающихся шагов. Но снаружи было по-прежнему тихо. Вместо этого шаги послышались на улице – видимо, кто-то, шел по Грушевой улице, ибо на кладбище вроде бы никого уже не было.

– Куда выходят окна второго этажа? – спросил идущий вполголоса.

Ирен хотела было выглянуть в окно, но что-то удержало ее – то ли инстинктивный страх, то ли взгляд господина Мора, который, может быть, наблюдал за ней. Шевалье Ирен не боялась, но что же в таком случае испугало ее?

Солнце, послушно осветив надпись, скрылось за горизонтом, и стало совсем темно. Не помню, сказал ли я, что задворки домов, чьи фасады глядели на улицу Отходящих, а также окрестности кладбища Пер-Лашез слыли отнюдь не самым безопасным местом Парижа.

Ирен взялась было за вышивание, но голоса приблизились, и девушка опять насторожилась. Казалось, говорящие вошли уже во дворик, обсаженный каштанами, тот, что отделял особняк Гейо от улицы. Из разговора Ирен уловила лишь несколько слов. Вот что ей удалось разобрать:

– Со второго или третьего этажа ничего не увидишь – деревья помешают. На четвертом сюда выходят окнами только две жилых комнаты – вышивальщицы и итальянца. Вон видишь, окно с жалюзи. С первого тоже не видно ничего дальше садиков.

Говоривший явно знал дом как свои пять пальцев. «Сюда выходят окнами только две комнаты – вышивальщицы и итальянца...» Куда – сюда?

Где-то вдалеке раздался удар колокола, и вскоре ему ответил еще один. Кто-то шел вдоль кладбищенской ограды. Это сторож обходил кладбище. Вот он показался на открытом пространстве перед могилой полковника, предупреждая звоном колокольчика последних посетителей, что сейчас закроет ворота. Стоило ему удалиться, как справа из-за деревьев вышли двое, и третий возник непонятно откуда возле самой плиты. В сумерках нельзя было разглядеть их лиц, во всех трех фигурах не было ничего примечательного, но Ирен вдруг забеспокоилась, не случится ли какой беды с графиней – ведь она там одна, а кругом темно, пустынно и неуютно. Естественно, эти трое не могли быть теми, что разговаривали во дворике, – они бы просто не успели так быстро пересечь улицу, но Ирен отчего-то показалось, что их появление каким-то образом связано с недавней беседой.