Вслед за Ремарком - Ирина Степановская

– А ты?

– Отказалась. Сказала, что больше не буду оказывать ему никаких услуг. Совершенно никаких.

– А он что?

– Спросил: «Почему?» И я ответила, что не хочу, чтобы он думал, что я его служанка, рабыня. Тогда он помолчал и сказал, что ему казалось, что я и в самом деле его «служанка и рабыня» и что мне самой это очень нравилось. Он сказал, что я смотрю на мужчину глазами потерянного животного, которое ищет хозяина, и что он всегда чувствовал себя со мной неловко оттого, что я постоянно пыталась ему угодить. Ну, я и сказала, что больше не буду пытаться. Он пожелал мне удачи.

– Но ты же говорила, что его любишь?

– Люблю еще, наверное. Но я сильная женщина – не он первый, не он последний… – вздохнула Таня. – На самом-то деле я думаю, что просто все эти годы пыталась найти замену одному-единственному мужчине – ушедшему мужу. Да только это не удалось. Но больше и пытаться не буду. На Западе женщина пользуется любовью мужчины во всех смыслах, главным образом в материальном. А мы здесь, такие героини, хотим видеть в мужчине по меньшей мере друга и верой и правдой служить ему. Правда что как собаки. И самое главное, что наших мужиков мы к этому приучили! Сравни героинь Теккерея и Пушкина, Бальзака и Тургенева, Стендаля и Некрасова… – продолжала Пульсатилла. – Все они жили в одно и то же время, но какая колоссальная между ними разница! Сравни, наконец, героинь Хемингуэя и Фадеева, Шолохова и того же Ремарка… Сопоставь характеры американок, француженок, шляющихся за мужчинами по всей Европе – из Парижа в Мадрид, из Цюриха в Рим, да наших бабонек того же периода – Аксинью, Ульяну Громову, – и все тебе станет ясно. Эти женщины с разных планет, из разных цивилизаций. Подумай об обитательницах дворянских гнезд – подавляющее большинство не только варили варенье в медных тазиках. Шпалы, конечно, тоже не клали, но заняты были с утра до ночи, пока мужья охотились, пили, гуляли и проигрывали в карты целые состояния… Я уж не говорю о крестьянках… Тяжела бабья доля и в наш век.

И тут Нина спросила подругу как о чем-то очень для нее важном:

– А что ты думаешь о Пат из «Трех товарищей»?

– Ничего не думаю. Романтический образ, блестящая комета, проплывающая по страницам романа, приманка и оправдание для мужиков. Почему, мол, мы все не такие, как Пат? Грубые, приземленные! А ты роди в обычном роддоме парочку детишек да поживи в одной комнате с ними и со свекровью несколько лет, посмотрю я на тебя, каким ты будешь романтическим рыцарем. Подумаешь, Пат! Девушка из хорошей, когда-то зажиточной буржуазной семьи, проживающая остатки денег, доставшихся ей в наследство. Что эта Пат делала? Гуляла, читала, ездила в оперу… В общем, по нашим понятиям, ничего не делала. Об этом сейчас мечтает наше новое поколение вроде твоей Лизы. Поколение тех, кто гонится за безбедной жизнью за мужниной спиной. Но мы в нашей истории и такое уже проходили. Разве у нас не было скучающих героинь? Та же Елена Серебрякова из «Дяди Вани». Я долблю своим ученицам, что такая жизнь кончается неврозами.

– А женские журналы учат, что неврозами страдают от очередей, отсутствия денег и неудовлетворенной сексуальной жизни. Тебе приходится противостоять всем массмедиа сразу! – засмеялась Нина. – К тому же у Пат не было невроза, она умерла в туберкулезном санатории…

– Это ее и спасло. От невроза, во всяком случае. Ну что было бы с ней, если бы она не заболела? Ну год, ну два поездила бы она за главным героем по пятам, а потом соскучилась бы сама, наскучила бы ему, и он, боже упаси, может быть, стал бы даже ее сравнивать с другими женщинами. Вот ведь каким неприятным мог бы быть конец этой романтической истории. Не веришь?

– Верю, – сказала Нина. – Но согласись, сидеть в серебристом платье в консерватории куда приятнее, чем долбить кувалдой промерзлую землю. Так, может, лучше пожить, наслаждаясь, год, а потом умереть, чем всю жизнь мучиться?

Пульсатилла подумала, а потом сказала:

– Мучиться-то не просто так, а во имя чего-то. Детей надо вырастить, а если их нет – чужих научить, вылечить, накормить. Мало ли доброго можно сделать на земле? Но сейчас нам с тобой, – она улыбнулась, – давно пора спать. А то проспим на работу. Опоздаем учить вечному новые поколения. Ты – математике, я – литературе.

Нина встала из-за стола, отнесла в раковину чашки.

– Но все-таки что же мне делать с Кириллом, Таня? – жалобно спросила она.

– Ждать и жить! – ответила Пульсатилла и включила воду. И в рокоте воды, текущей ночью с приличным напором, Нине показалось, что она в словах Пульсатиллы услышала раскатистое контральто Клеопатры Михайловны.

«Чего уж я так переживаю? – подумала она. – Танька вон еще с девчонками мучается, а я сама лишь за себя отвечаю. Неужели без него пропаду? Как Бог даст – так и будет, а война покажет мне план». – И, накинув на уставшее тело ночную рубашку, она с наслаждением улеглась на предложенную ей Татьяной постель – раскладной диванчик, за неимением другого места помещавшийся в кухне. Утром на работу она опять шла пешком и в перерыве не могла перехватить в буфете даже маленький ученический коржик. У нее чуть не впервые в жизни совершенно не оказалось денег. Она как-то незаметно отвыкла думать о деньгах, и теперь это было для нее по меньшей мере странным. Утром Пульсатилла накормила ее завтраком, и ей, к счастью, пока и не хотелось есть. Так Нина давала свои положенные уроки, а в перерывах просто сидела за своим столом, и в голове у нее прокручивались картинки вчерашнего дня: вот она у себя дома с Лизой, вот Пульсатилла стоит на площади перед Третьяковкой с Шарлем и его женой, вот они на кухне с подругой обсуждают Ремарка. И лишь где-то глубоко в тайниках ее мозга стояла неподвижная заставка, как на экране выключенного телевизора, – это была поднятая на нее рука Кирилла, желавшего отомстить за любовницу. А потом словно сама собой вдруг всплыла в ее памяти рука Роберта, осторожно ласкавшая ее пальцы в тот вечер, когда по дороге от Ленца она переключала рычаг коробки передач.

«Собаки тоже, наверное, запоминают в первую очередь руки людей – дающие пищу или замахивающиеся в ударе», – подумала она. И от этого сравнения на душе стало невообразимо печально. Когда же занятия закончились, Нина нарочно прошлась пешком мимо церкви, но возле моста никого не было, и она, тряхнув головой, отгоняя и мысли, и воспоминания, медленно побрела домой. И даже нарядная шубка – предмет обсуждения всего педагогического коллектива училища, – казалось, уже не летела ей вслед пушистыми фалдами.

Она открыла дверь их когда-то общего с Кириллом дома. В квартире никого не было. В комнатах стояла успевшая запылиться мебель, в кухне валялась на полу пустая бутылка из-под коньяка, немытые бокалы были составлены в раковину. И Нине показалось, что она случайно зашла в обиталище каких-то чужих людей, и все вокруг нее было враждебно и чуждо. Она вернулась назад в холл, медленно разделась, вымыла руки и лицо и, не думая больше ни о чем, не зажигая света, добрела до спальни и завалилась там на кровать.