Вслед за Ремарком - Ирина Степановская

– Ты за нее много не выручишь. – Михалыч задумчиво разглядывал свои ногти, в которые навсегда въелись машинное масло и смазка.

– Недостающее попытаюсь занять.

– На всю оставшуюся жизнь?

– Посмотрим. Тебя домой?

– Поедем в школу, в гараж, – отозвался Михалыч. – Времени у нас не так много. Машины, чтобы их хорошо продать, должны быть в идеальном состоянии. Сначала займемся «Жигулями», а потом моей «Волгой».

У Роберта, когда до него дошел смысл сказанного Михалычем, вдруг что-то защипало в носу.

– А как же Галка? – спросил он и изо всех сил стал тереть переносицу.

– Мы ей позвоним, – тихо ответил Михалыч. И перемигнувшийся огнями огромный ночной город подтвердил его правоту.

Несколько часов они трудились молча, понимая друг друга и без слов, но уже почти в три часа ночи, когда они заканчивали работу и вытирали ветошью руки, Роберт вдруг высоко поднял голову и спросил с обидой, обращенной неизвестно к кому:

– Но все-таки, Михалыч, ты такой мудрый, знающий… объясни тогда мне, малолетке, что творится на свете? Мы с тобой, Ленц и другие… За что воевали? На что клали жизни? Чтобы вот эта сволота нас сейчас имела вдоль и поперек?

– Мы воевали, потому что так, а не иначе сложилась наша жизнь. У каждого она складывается по-своему, – ответил Михалыч. – Что же касается конкретного сегодняшнего случая – нечего было тогда у церкви их машину под откос пускать. Тоже партизаны хреновы! Неуловимые мстители! Что вы думали, они не поймут, чьих рук это дело?

– А им, значит, нашу машину бить было можно?! – в запале закричал ему в лицо Роберт.

– Тоже нельзя, – пожал плечами Михалыч.

– Так где тогда выход и в чем?

– Откуда я знаю, где выход. Главное, что мы попали во вход. И теперь живем. А другие не дожили. – Михалыч помолчал, бросил в угол тряпку. – Поехали домой, давно пора спать. – Он завел свою «Волгу». – Отвозить мне тебя некогда – будешь ночевать у меня!

Нина и Пульсатилла в маленькой кухоньке на первом этаже старого хрущевского дома пили чай с мятой и вишневым вареньем. В квартире уже было темно. В крошечной спальне дружно сопели во сне Танины дочки: у старшей нос был забит невыплаканными слезами, у младшей же насморк после простуды не проходил с самого сентября. В большой комнате царила полная тишина, и только валявшиеся в совершенно для этого не подходящих местах одежда, учебники и косметика свидетельствовали, что перед сном в квартире бушевали нешуточные страсти. Лишь на кухне горела неяркая уютная лампа, а в кастрюльке варился на завтра бульон – Таня еще умудрялась перед закрытием рынка разжиться косточками по дешевке.

– Вот такие дела! – вздохнула, поставив пустую чашку на стол, Нина. – Спасибо, что ты все-таки пришла ко мне. Я вижу, что и у тебя проблем – выше крыши. Чего это девчонки твои сбесились? Всегда такие послушные были…

– Были… когда спали, – заметила Пульсатилла. – Возраст такой! Ищут себя, не всегда находят. А тут еще им этот Шарль Готье поперек горла встал.

– Шарль? – Нина уже и забыла о его существовании, а он, оказывается, не только существовал, но и был причиной раздора для девочек и Пульсатиллы.

– Я ведь умудрилась в него влюбиться. – Пульсатилла рассказывала об этом так, будто удивлялась самой себе – вот она еще, оказывается, на что способна!

– Что в нем такого особенного? – поразилась Нина и вспомнила вертлявую фигуру Шарля, узкое лицо и невероятно гибкие пальцы без костей, как у скульптур Шемякина.

– Кто знает, почему мы в одного влюбляемся, а в другого нет?! Влюбилась, и все! И была очень этому рада, потому что чувствовала новый прилив сил, желание нравиться, казаться лучше, чем, может быть, есть на самом деле… – Таня будто оправдывалась перед подругой.

– Ну, влюбилась – и прекрасно! – Нина не понимала Таниного надрыва. – А он-то что? И девочки почему возражают? Может, он бы еще тебя вместе с ними в Париж пригласил? Как в кино, которое недавно показывали…

– Ой, не могу! В Париж! – горько захохотала Пульсатилла. – Нужны мы кому-то, русские дуры, чтобы нас в Париж приглашать. Он со мной и здесь-то в ресторан стеснялся ходить. Все норовил или дома отсидеться, или пригласить туда, где попроще! Мордой, я поняла, мы для Парижа не вышли!

– Нормальное у тебя лицо! – обиделась за подругу Нина. – Тут дело не в этом. Ну-ка, давай расскажи!

– Что рассказывать, только душу травить! – Таня горестно подперла щеку рукой. – Завязала я с ним. Вчера объяснились. – Лицо у Пульсатиллы задрожало от пережитой обиды. Она вздохнула, вытерла губы рукой. – Он сказал, что жена к нему приезжает, и за услуги поблагодарил. На словах.

Нина внимательно на нее посмотрела.

– Да не в благодарности дело! Мне от него и евро их поганого не нужно. Я ведь хотела любви!

– Почему это, когда с нами поступают бесчеловечно, мы виним в этом не своих угнетателей, а себя?! – удивилась Нина.

– Угнетателей! – всхлипнула Пульсатилла. – Да я этому угнетателю руки его паршивые была готова целовать! – Она вытерла слезы, – Учись на моих ошибках, пока я жива! – сказала она подруге. – Мы ведь как думаем: если уж мужик нас отметил, нашел и выделил из толпы, так мы ему все отдадим! И душу, и сердце, и котлеты на сковородке, и деньги… Ешь, пей, живи, наслаждайся, только не забывай хотя бы изредка приголубить, поцеловать да ласковое словечко сказать. Это у нас, у нашего с тобой поколения, в крови. Мы средневековые женщины. Мужчина для нас объект поклонения и привязанности в одном лице – и господин, и хозяин, и ребенок, и даже комнатная собачка! Это у молодых уже не так, а на Западе давно не так.

– Неужели там объект поклонения женщина? – удивилась Нина.

– На словах, – жестко сказала Пульсатилла. – А на самом деле никто никому не поклоняется, все живут сами по себе, по установленным приличиями законам, сами получают для себя удовольствия, сами для себя работают, сами для себя отдыхают.

Если что-то или кто-то будет активно этому мешать, вмешиваясь в индивидуальную жизнь, – хоть мужья, хоть дети, хоть жены, значит, человек будет искать средства, чтобы избежать неблагоприятных условий, изменить жизнь так, как ему лично удобнее. Вот и все! Жизнь для удобства без всякой жертвенности!

– Не очень я это понимаю, – вздохнула Нина. – Ведь это значит быть очень одинокими.

– Их это не пугает! А что, лучше, что ты просидела пятнадцать лет за своим Кириллом, а теперь он нашел молодую мерзавку? Они считают – раз сидела, значит, тебе было так нужно, так удобно. А если тебе это было и не нужно, и не удобно, зачем ты сидела?

– Я ведь хотела, чтобы было лучше ему…

– А нечего лезть, куда не просят! – зло объявила Пульсатилла.