«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

Грак не дослушал и нырнул в черное отверстие, как в прорубь. Шпагат, которым он привязался где-то через час-другой, достигал уже двух метров.

— Чего только с людьми не делает золото! Черт побери! Так недолго и пересечь границу, — улыбнулся Сидалковский, когда Грак снова появился на поверхности. — Неужели там черная земля? Чернозем лежит на поверхности!

— Залезь — увидишь!

— Ну, зачем так грубо? Вы меня обижаете, Грак.

Евмен Николаевич откупорил бутылку и поднес к замащенным землей губам. Воду он не глотал, а пил. Борлак работал нормально и ритмично, без перебоев.

— Когда вы, Грак, пьете, у меня всегда выделяется желудочный сок. Пора бы и перекусить, — предложил Сидалковский.

— Ты что? Какой перекус! Пока клада не найду — из ямы не вылезу.

— Мне нравится ваш оптимизм. Интересно, что вы сделаете с тем золотом, если выкопаете?

— Куплю лучшую машину…

— Советую брать «кадиллак». Там все комнатные условия, Грак. И что же дальше?

— Возить девушек…

— А как же Зося?

— А что Зося? Зося — моя жена. А я люблю вино, женщины и деньги.

— Это ваш девиз, Грак?

— А что еще человеку нужно? Я не ханжа, Сидалковский. Я не такой, как ты, потому что не прикрываюсь красивыми фразами. Я тоже хочу хорошо жить. Но не так, как ты… Растратить деньги нужно тогда, когда у тебя есть. Ты же тратишь, не имея их. Ты корчишь из себя аристократа, который на людях ест паюсную икру, а дома трехдневной давности картошку подогревает. Я ведь тебя знаю. Ты живешь одним днем, как тот конек, который в канаве сверчит. Я жить так не хочу. Я хочу пить «мартини» не только в баре для иностранцев, но и у себя дома, беря его из бара-тумбочки.

— Грак, вы меня ошарашили. Вы даже хуже, чем я представлял. И вы мечтаете стать аристократом? О Грак! Вы меня убили! Откуда это у вас? — сказал Сидалковский, поднимаясь с земли. — Мне очень приятно слышать о вашем аристократизме, в какой бы форме он ни проявлялся. Наш полк прибыл. Жаль, что немного с худшими данными и манерами.

— Ты очень высокого мнения о себе… Зачем же ты создан?

— Для идей, Грак. И для женщин…

— Я люблю женщин, Сидалковский, не меньше, чем ты…

— Вы их любите больше, потому что они для вас — мечта. Для меня же они — реальность. А реальность всегда более прозаична, чем неосуществимость мечты.

— Я знаю, ты их берешь своей красотой.

— Что вы, Грак! Этого недостаточно. Надо еще умение… Свой, так сказать, индивидуальный подход. А это не каждому дано!

— Я их буду брать деньгами… Потому что ни на что женщина не клюет, как на деньги…

— Фу, Грак! Вы не из нашего столетия. Вы из других миров и эпох. Я не знал, что вы живете на свете ради женщин, вина и денег. Я знаю, что, например, Карл Иванович живет для детей — это благородно. Ховрашкевич — во имя великих открытий и немного ради Стратона Стратоновича. Чулочек — для удовольствия, Чигиренко-Репнинский — во имя искусства. Адам ради Евы, Ева ради себя. Беспощадным для других, хотя при условии, что всем этим другим будет плохо, а ему хорошо. А ради чего живете вы, Грак? Ради какого-нибудь металла, из которого думаете выплавить свою куцу мечту.

— А ради чего ты?

— Я? — Сидалковский задумался. — Я ради красивого, Грак. У человека должно быть все красивое: торс, слово и обязательно каллиграфия. Вы задумывались о том, что я постоянно говорю о каллиграфии? Почерк — это душа человека. Я смотрел, Грак, на ваш почерк и сразу определил, кто есть кто. Я ведь люблю все элегантное. Впрочем, каждый мечтает о том, чего ему не хватает. Только не напускайте на себя тумана, как говорила мне мать. Чего и вы, Грак, выдаете себя не за того, кем вы на самом деле? Не берите пример с Ховрашкевича, Ковбика и даже Карла Ивановича или Адама Кухлика… Во-первых, подчеркиваю и повторяю, вы даже пить не умеете, во-вторых, женщин вы боитесь больше себя самого. Вы когда-нибудь, Грак, раздевали женщину?

— Раздевал.

— Не лгите! Это вам хоть и идет, но вы же на это не способны…

— Честное слово, раздевал!

— И чем это кончилось? Только честно.

— Достал по морде.

— Вот видите… Здесь диплома с отличием мало. Таким, как вы, Грак, и золото не поможет. Вы не сможете поменять его на натуру. Кстати, золото у нас не в моде… Так что лучше будьте сами собой…

— А ты?

— Что я? — не понял Сидалковский.

— А почему ты не можешь быть самим собой? Ты ведь тоже не тот, за кого себя выдаешь. Это видно, всем видно, Сидалковский… Искусственно все это, наиграно, — Грак погрузился в землю.

Сидалковский задумался. Он уже не мог вернуться к своей прежней жизни, как и к самому себе. Да было ли оно у него когда-то, это предыдущая жизнь. Ему импонировало новое: респектабельное, как думал он, элегантное, аристократическое. Он не мог теперь стать тем, кем был. Не мог и не желал. В нем давно сосуществовало двое: Сидалковский № 1 и Сидалковский № 2. Именно Сидалковским № 2 его и знали. И вдруг — искусственность. Даже Грак заметил эту наигранность. Евграф вспомнил слова Славатия Мурченко: «Видно сразу, что ты периферия». "Только в третьем поколении рождаются интеллигенты", — говорил ему Ковбык. «Никогда бы не сказала, что вы из села», — уверяла Карапет. И вдруг Грак: «У тебя все наиграно, искусственно, фальшиво. Ты корчишь из себя аристократа, но тебе это не удается». А вот Филарет Карлович говорил, успокаивал себя Сидалковский: «Сразу видно, что вы из благородной семьи». А в селе: «Посмотрите, какого городского корчит из себя Сидалчишин сын… Тьфу, противно!..»

И вся здесь оценка. Сидалковский (видимо, это был Седалковский-первый) неожиданно почувствовал, что кровь ударила ему в виски и залила лицо. То и то выглядел смешным и карикатурным. А ничто так не пугает людей, как осознание в себе смешного и карикатурного. Действительно, в городе его, несмотря на самую модную столичную маску, считали провинциалом, а на периферии уже не считали своим, потому что он им таки и не был. Теперь он напоминал человека, раз осмелившегося прыгнуть с парашютом и мечтавшего достичь земли, но повисла на вершине деревьев и уже не могла без чьей-либо помощи достичь ни неба, ни земли.

Грак неожиданно снова появился на поверхности и сказал:

— Нашел, дай лом…

Сидалковский, кажется, впервые почувствовал, где у него бьется сердце. Грач так же