Мясная муха - Патриция Корнуэлл

— Черт, как он пишет эти письма? Он же слепой, — говорят они.

— Никто не знает наверняка, что этот ублюдок слепой. Такое ощущение, что иногда он слепой, а иногда — нет.

Камера Жан-Батиста достаточно просторна, он может сколько угодно отжиматься, приседать или прыгать. Количество посещений сократили, но это тоже не имеет значения. Кто может навестить его, кроме репортеров, этих ученых и психиатров, которые считают его новой формой вируса. Заключение Жан-Батиста, его унижения и неминуемая смерть очистят его душу.

Он постоянно ощущает себя во сне, и его ясновидение позволяет ему, слепому, видеть. У него есть слух, но он ему не нужен. Он может знать без знания, может пойти куда угодно без тела, которое было его наказанием с самого рождения. Жан-Батисту знакома только ненависть. До того как его поймала полиция при попытке убить женщину — патологоанатома из Виргинии — ненависть струилась из людей, из него, и он возвращал ее людям, этот замкнутый круг был бесконечен. Его жестокие нападения — неизбежность, и он не винит в них себя, его совесть спокойна.

После двух лет в тюрьме для смертников, Жан-Батист живет под постоянным влиянием магнетизма и больше не испытывает неприязни к живым существам. Но это вовсе не значит, что он больше не будет убивать. Если представится возможность, он снова начнет резать женщин на части, как раньше, но не из ненависти или похоти. Он продолжит уничтожать прекрасных женщин, потому что его высшим предназначением является завершить этот замкнутый круг, чистый и божественный. Его исступленный восторг испытают только избранные. Их боль и смерть будут прекрасны, и они будут вечно благодарны своему освободителю.

— Кто здесь? — говорит он в душную пустоту.

Он кидает рулон туалетной бумаги на пол, наблюдая, как перед ним расстилается белая дорога, которая освободит его от этих бетонных стен. Сегодня он, может быть, поедет в Кот-де-Бон[7], чтобы посетить свою любимую пещеру двенадцатого века во владениях мсье Камбре, и попробовать бургундского из бочек, которые сам выберет. И не надо будет церемонно пробовать вино на вкус, как это принято в краю этих бесценных сокровищ. Посмотрим, какое знаменитое бургундское вино на этот раз? Он задумчиво прикладывает указательный палец к своим изуродованным губам.

Его отец, мсье Шандонне, арендует виноградники в Кот-де-Бон. Он занимается производством вин и их экспортом. Жан-Батист хорошо разбирается в винах, несмотря на то, что ему не разрешали их пробовать, когда он жил в заключении в подвале, а позже вообще изгнан из родительского дома. Его привязанность к Кот-де-Бон — лишь фантазия, вызванная постоянными рассказами его красавца-брата о винах, чтобы лишний раз напомнить Жан-Батисту о его лишениях. Но Жан-Батисту не нужен язык, чтобы почувствовать вкус. Он знает дерзкий «Кло-де-Вужо» и мягкий нежный элегантный вкус красного вина «Кло-де-Муш». Тысяча девятьсот девяносто седьмой был прекрасным годом для «Кло-де-Муш», а у белого вина урожая тысяча девятьсот восьмидесятого — легкий, такой особенный привкус лесного ореха. А гармония «Эшезо»! Но больше всего он любит короля бургундских вин — «Шамбертен» в оригинальной бутылке. Из двухсот восьмидесяти бутылок этого вина, произведенных в девяносто девятом, мсье Шандонне оставил себе сто пятьдесят. Жан-Батисту не досталось ни капли. Но после одного из его убийств в Париже, он ограбил свою жертву и после отпраздновал вином «Шамбертен» девяносто восьмого. Это был вкус роз и минералов, так похожий на вкус ее крови. Что касается Бордо... «Премьер Крю», возможно, «Шато О'Брийон» урожая восемьдесят четвертого.

— Кто здесь? — спрашивает он.

— Заткнись и прекращай свои игры с туалетной бумагой. Подними.

Жан-Батисту не нужно зрение, чтобы увидеть злобный взгляд, пронзающий его из окошка камеры.

— Сверни все аккуратно, как было, и заканчивай заниматься своим маленьким дружком.

Окошко захлопывается, встревожив прохладный воздух. Жан-Батист должен вернуться в Кот-де-Бон, где нет злобных взглядов. Он должен найти следующую избранную и лишить ее зрения, погрузить ее в забвение, чтобы она никогда не вспомнила свое смятение при виде него. Только тогда ее сущность будет принадлежать ему. Долины и сочные гроздья винограда — его. Он может проникнуть в нее, словно в прохладную пещеру, пробираясь все глубже. Ее кровь — изысканное красное вино. Капли этого вина струятся по его рукам, его волосы становятся липкими, багровыми. Его зубы ноют от удовольствия!

— Кто здесь?

Ему редко отвечают.

Охранники тюрьмы для смертников, наблюдающие за Жан-Батистом вот уже два года, устали от этого сумасшедшего мутанта. Они с нетерпением ждут его казни. Ужасное волосатое животное с деформированным пенисом — отвратительное зрелище. Его лицо асимметрично, словно две половины еще во чреве матери сложили неправильно: один глаз ниже другого, слишком большое расстояние между мелкими заостренными зубами. До недавнего времени он брился каждый день. Теперь перестал. Это его право. За четыре месяца до смертной казни приговоренный может не бриться. Он может пойти на казнь с бородой и длинными волосами.

У других приговоренных нет таких волос, как у Жан-Батиста, покрывающих все тело, кроме слизистых оболочек, ладоней и стоп. Он не брился уже два месяца, и теперь его худое тело, лицо, шея, даже руки заросли густой шерстью длиной в три дюйма. Один из заключенных шутил, что жертвы Жан-Батиста умерли от страха прежде, чем он успел искусать их до смерти.

— Эй, зубастик!

Эти насмешки предназначены ему в устной форме, еще он получает что-то подобное в записках, или, как их называют, передачках. Их просовывают под дверь, из камеры в камеру, словно по цепочке, пока они не найдут того, кому предназначены. Он съедает эти записки, чувствуя каждое слово, написанное в них. Иногда он ест их по десятку в день.

— Хотелось бы увидеть его волосатую задницу на электрическом стуле, хорошо бы он поджарился, а, Фред? — подслушал он однажды разговор охранников.

— Паленой шерстью на всю тюрьму воняло бы.

— Все-таки жаль, что их не бреют наголо перед тем, как всадить иглу.

— Жаль, что их больше не поджаривают! Теперь это, черт возьми, слишком просто. Маленький укольчик — и спокойной ночки.

— Уж мы заморозим отраву как надо! Специально для этого гаденыша.

13

Жан-Батист холодеет при одной мысли об этом. Разговор охранников звучит в голове так явно, что он машинально прислушивается, но из-за двери не доносится ни звука. Замораживание препарата — маленький секрет тюремщиков, которые даже казнь пытаются превратить в развлечение. Яд хранится в запертом холодильнике и при транспортировке помещается в специальный контейнер со льдом. Жан-Батист подслушал разговор заключенных о том, что смертельное вещество слишком сильно охлаждают, почти до температуры замерзания. Тюремщики предвкушают, как ледяная ядовитая жидкость, способная моментально убить лошадь, вонзится в кровь заключенного. Они обычно бывают очень разочарованы, если тот не вопит на всю тюрьму.

— Этого, последнего, наверно, хорошо приморозило, — голоса заключенных звучно раздаются за стальными дверьми.

— Слышал, как он орал, когда ему вкололи эту дрянь?

— Звал маму.

— Многие шлюхи, которых я прикончил, звали маму. Последняя орала: «Мама! Мама! Мама!» — снова хвастается Зверь, как его называют остальные заключенные.

Он думает, что рассказывает что-то смешное.

— Вот урод, поверить не могу, что тебе подарили еще один месяц.

Зверь, в основном, и пересказывает все эти популярные среди заключенных истории о казнях. Однажды его уже отвозили в Хантсвиль, за сорок три мили от тюрьмы, где обычно происходит исполнение приговора. Он уже доедал обед, который должен был стать последним в его жизни, но неожиданно снова оказался в тюрьме. Губернатор, решивший дождаться анализа ДНК Зверя, продлил срок его заключения на месяц. Зверь отлично знает, что это пустая трата времени, но теперь, когда он вернулся, выжимает все что можно из последних дней на земле. Он вновь и вновь рассказывает о процедуре казни, которая, по идее, является секретом. Он знает имена тюремщиков, приводящих в исполнение приговор, и даже доктора, который давно должен был констатировать его смерть.

— Если я когда-нибудь выйду, хочу записать на видео убийство каждой шлюхи! — опять начинает Зверь.

— Жаль, эта идея не пришла мне раньше. Черт, я бы все отдал, чтобы посмотреть сейчас такую запись. Если бы психиатры и эти козлы из ФБР увидели такое, у них был бы повод поволноваться за своих жен и детишек.

Жан-Батист никогда не снимал свои убийства. Не было времени и он, глупец, никогда об этом не задумывался. Он постоянно упрекает себя за это. Редко случается, что он так неосмотрителен.

Espece de sale gorille...