Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

как я сама. Я вхожу в воду. Мгновенно кожа покрывается мурашками от холода, но это не пугает, а будит. Как будто вода касается меня так же, как они.

Я подставляю лицо под поток и смеюсь — беззвучно, открыто.

Я поворачиваюсь к ним. Они всё ещё там. Стоят, смотрят. Один сжав кулаки. Второй — всё ещё с моей лаской на пальцах.

Они бы не смирились. Никто из них.

И я вижу: даже если бы я выбрала кого-то из них — другой не ушёл бы. Он бы боролся. Или остался в тени. Но не смирился.

Как, оказывается, легко понимать мужчин, когда ты прекрасна, а они — дикари. Сильные и красивые, но не способные скрывать свои эмоции.

И я понимаю: выбора нет.

Потому что любой выбор будет ложью.

И я улыбаюсь, но не хитро ине победно, а по-женски. Так, как улыбается та, кто знает цену себе. И, все-таки… может, чуть-чуть победно.

Это моя жизнь теперь. В этом теле. В этом мире. Среди дикарей и страсти. Среди холода пещер и жара их глаз.

И даже если завтра я умру без медицины, в прежнем мире я тоже была обречена. Я была старой. Бессмертия пока не изобрели. А все это — мой новый шанс прожить все заново. Лучше, чем вчера.

Стать такой, которой не изменяют, а перед которой падают на колени сильные мужчины. Настоящие дикари.

Я выхожу из воды, и капли с волос падают на грудь. Холод пробегает по спине, и я чувствую — снова чувствую всё.

Я подхожу к ним — босая, мокрая, прозрачная, и в то же время — недосягаемая.

И на их лицах не обида и не гнев. Только что-то, что понять проще простого — желание. Им придётся учиться дышать с этим. И со своей ревностью.

Так же, как я учусь жить заново.

И мне это безумно нравится.

Глава 11

Мы одеваемся, почти не глядя друг на друга. Внутри еще тлеет огонь прошедшей ночи, но на рассвете все кажется другим, более суровым, более реальным.

Дальше молча следую за Варом и Ривом к выходу из пещеры, чувствуя, как прохладный воздух снаружи тут же стирает остатки ночного жара с моей кожи.

Снаружи меня встречает картина первобытного поселения: шалаши из шкур, разбросанные вокруг потухшего костра, полусонные фигуры дикарей, бредущие по своим делам.

Небо над головой становится всё ярче, и я вижу восходящую звезду — солнце, ещё бледное, словно колеблющееся, неуверенное в своём решении начать новый день.

Здесь меня называют Раррой, но настоящее имя, которое всплывает в моей памяти — Галина. Оно кажется далёким и неуместным среди этих дикарей, но я держусь за него как за якорь, связывающий с прежней жизнью.

Я оглядываю поселение, понимая, что никогда не стану частью этого мира. Но и вернуться в свой, прежний, тоже невозможно. Да и не хочу, даже если бы могла.

Вар подходит ближе, его голос низкий, уверенный:

— Теперь ты принадлежать нам. Твой дом не здесь.

Слова Вара звучат не как приказ, скорее, как обещание или даже клятва. Я смотрю в его глаза, и мне хочется поверить в это, но я не спешу отвечать.

— А где… ваши племена? — спрашиваю я медленно.

Рив молча поднимает руку, указывая направо — на горный перевал, окутанный утренней дымкой. Вар одновременно с ним вытягивает руку налево, в сторону густого, едва просыпающегося леса.

— Вы далеко друг от друга? — спрашиваю задумчиво.

Рив кивает, взгляд его темнеет, голос хриплый и тихий:

— Очень.

— Не быть вместе, — добавляет Вар, как будто в подтверждение. — Племена — враги. Один путь для тебя.

Я задумываюсь, не спеша что-то отвечать, лишь бы не начать новую перепалку между ними.

Вдруг краем глаза я замечаю небольшое движение возле одного из шалашей. Там, свернувшись калачиком, сидит черноволосая девочка. Её плечи содрогаются, и я сразу понимаю — она плачет. Сердце невольно сжимается, и я, забыв обо всём, торопливо подхожу к ней ближе.

— Что случилось? — спрашиваю я тихо, опускаясь рядом на колени.

Девочка поднимает на меня испуганные, заплаканные глаза, полные отчаяния и стыда.

— Пошла кровь… Грязная теперь. Родители выгнали ночью сюда, чтобы не спать рядом с ними.

Её слова проникают в меня, вызывая гнев и сострадание одновременно. Я чувствую, как внутри вскипает негодование, но подавляю его и оборачиваюсь к мужчинам.

— Подождите там, — говорю я властно и мягко одновременно. — Я сейчас.

Вар и Рив неохотно отходят в сторону, но продолжают внимательно смотреть на нас. Я снова обращаюсь к девочке, беру её за дрожащие руки и заглядываю ей в глаза.

— Послушай меня внимательно. Это не грязь, не стыд и не проклятие. Ты не виновата в том, что происходит с твоим телом. Это естественный процесс, через который проходит каждая девочка, когда становится взрослой женщиной. Твоё тело просто готовится к тому, чтобы однажды ты смогла стать мамой, родить ребёнка, дать новую жизнь.

Я вижу, как в её взгляде постепенно появляется что-то новое — понимание и надежда. Я продолжаю мягко и уверенно, вспоминая своё прошлое, то, как тысячи раз объясняла это другим девочкам, таким же испуганным и потерянным:

— Поверь, раньше я была медсест… целительницей и часто помогала девочкам вроде тебя. Нет ничего постыдного или плохого в этом. Наоборот, это значит, что ты взрослеешь, становишься сильной, способной дать жизнь и любовь.

Девочка больше не плачет. Она крепко сжимает мои пальцы, её дыхание становится спокойнее.

Во взгляде уже нет страха, а есть восхищение и глубокая благодарность, которые согревают меня изнутри и убеждают в том, что моё прошлое не утрачено, что даже здесь, среди дикарей, мой опыт и знания всё ещё необходимы и ценны.

Через несколько мгновений я замечаю, как у одного из шалашей собирается группа детей. Растрепанных, в шкурах и с палками.

Девочка замечает их тоже, и вдруг оживает. Она вскакивает на ноги и, вытирая лицо ладонями, бросается к ним. Бежит быстро, почти радостно, как будто несёт что-то важное.

Я наблюдаю, как она останавливается возле других ребят, возбуждённо что-то шепчет им, заглядывая в глаза каждому. Она всё время поглядывает на меня — с восторгом, с восхищением, будто я волшебница, сошедшая с неба, чтобы сказать то, чего никто до меня не говорил. В её лице не просто доверие. В нём рождается вера.

Дети неожиданно срываются с места и убегают куда-то, смеясь и переговариваясь. Ко мне подходят Вар и Рив.

— Надо выходить