Гюро и оркестр - Анне-Катарина Вестли

В зале захлопали. Сейчас люди хлопали в такт и в такт притопывали ногами, Эдварду снова пришлось кланяться, ведь он был дирижёр, а оркестр встал и стоял, Гюро стояла, держа скрипку под мышкой и смотрела то на Эдварда, то на Сократа, то на Лейфа. В зал, где так хлопали, она побоялась посмотреть.

Затем они ушли в комнату за актовым залом. Там можно было разговаривать только шёпотом, потому что в зале после их оркестра должен был петь хор девочек и надо было вести себя тихо, чтобы им не мешать.

– Я совсем сбился, – сказал один из музыкантов, – потому что ноты свалились с пюпитра, а ты, Сократ, продолжал играть даже без нот.

– Мы их потом подобрали с пола, – сказал Сократ, улыбаясь.

Ещё кто-то сказал:

– Сначала я играл слабенько, но дальше дело пошло лучше. По-моему, было здорово. Жаль, что уже всё кончилось.

– Ничего, мы и ещё потом сыграем, – сказал Эдвард. – Я знаю, что впереди ждёт ещё кое-что очень интересное, но не хочу говорить, пока не буду знать наверняка.

– Знаете, что у меня тут? – спросила Тюлинька, показывая какой-то предмет.

– Радио? – раздался чей-то голос.

– Кассетный магнитофон, – объявила Тюлинька. – Всё, что вы играли, я на него записала. Догадайтесь зачем!

– Наверное, чтобы мы потом могли прослушать, – сказал Эдвард как можно тише.

– Ой, правда! – спохватилась Тюлинька и хлопнула себя по губам. – Нас же предупредили, что нельзя разговаривать громким голосом! Это затем, что я пойду с магнитофоном к дедушке Андерсену, – продолжала она шёпотом, – чтобы он и все, кто там лежит, тоже могли послушать. До сих пор они слышали только Гюро и Оскара.

– И мы тоже пойдём, – сказал Эдвард.

Несколько битком набитых машин отправились к больнице, и, когда там начали впускать посетителей, в палату к Андерсену пришла целая толпа.

– Здравствуйте все! – сказала Тюлинька. – Вот мы и пришли. Концерт закончился, и всё, по-моему, прошло прекрасно.

– Мне было очень обидно, что не мог на него пойти, – сказал Андерсен.

– Обидно? – спросила Тюлинька. – И даже очень?

– Ещё бы! Как же иначе! Но мысленно я был с вами, можете мне поверить.

– Я так и думала, – сказала Тюлинька и, не дав ему опомниться, продолжала: – А поэтому я купила эту вещицу.

Она включила кассетник, и Андерсен вместе со всей палатой услышал музыку. Услышала её и Гюро и все, кто ещё пришёл. Все замерли и благоговейно слушали. Когда запись закончилась, Андерсен сказал:

– Ай да Тюлинька! Ай да Тюлинька! Всегда-то ты знаешь, чем меня порадовать! Сейчас я днём уже не лежу в постели. Мне выдали кресло-каталку, я разъезжаю на ней и разговариваю с лежачими соседями. Иногда я помогаю раздавать еду.

– Значит, тебе тут неплохо живётся? – спросил Эдвард.

– Ещё как неплохо! – сказал Андерсен. – Грустно бывает, когда кто-нибудь уезжает, но зато мы радуемся за них, что они выздоровели. А потом поступают новенькие, и мы помогаем им освоиться в непривычных условиях.

– И нога у тебя больше не торчит кверху привязанная? – спросил Сократ.

Он очень хотел посмотреть, как это выглядит. Гюро ему столько рассказывала!

– Нет. Теперь я, к счастью, от этого избавился, – сказал дедушка Андерсен.

Оркестранты пробыли в палате всё время, отведённое для приёма посетителей. Потом они уехали. Но сегодня после выступления всем не хотелось расставаться.

– Давайте поедем к нам, – сказала Эрле. – Там вы сможете как следует обо всём поговорить.

Подъехав к домику дворника, они увидели, что на крыльце их ждёт девочка. Это была Эллен-Андреа. Она так и бросилась к Гюро и Сократу:

– Я вас видела, когда вы играли. Вы много раз брались за скрипку, и я вас слышала. И я сделала так, как подсмотрела у одной дамы, когда была на концерте.

– А что она делала? – спросил Сократ.

– Она сидела вот так, – сказала Эллен-Андреа, подперла подбородок рукой и закрыла глаза.

– Так не обязательно делать, когда слушаешь музыку, – сказала Гюро. – Но иногда правда хочется закрыть глаза. Я знаю.

Они вошли в дом вместе со всеми гостями и спустились в подвал. Все принялись говорить, перебивая друг друга, обо всём, что передумали, что у кого получилось, а что не получилось во время концерта.

– А о чём таком интересном ты хотел сказать, но не стал говорить, пока не узнаешь наверняка, Эдвард? – спросил один из присутствующих.

– Там есть слово «дом» и слово «музыка», – сказал Эдвард, – и касается это целого собрания музыкантов-любителей.

– Домашний музыкальный вечер, – попробовала угадать мама восьмерых детей.

– Дом музыки? – предположил Оскар.

– Неплохо угадано, – сказал Эдвард. – Это уже решено почти наверняка, но играть нужно что-то другое, а не то же самое, что играли сегодня, так что нам придётся хорошо поработать.

Наконец Гюро легла, но, несмотря на усталость, не могла сразу заснуть. В воображении она проделала всё, что происходило в этот день. Сначала она мысленно повторила весь путь в чужую школу, затем побывала в комнате за актовым залом, потом села на своё место рядом с Лейфом и стала играть. Гюро тихо лежала в постели, пока заново не прослушала мысленно всё выступление.

Сократ

Иногда на Сократа нападала страшная усталость. Но сейчас её не было заметно. Они с Гюро играли на школьном дворе в бадминтон. Дело было под вечер. Кроме них, там были и другие дети, одни гоняли мяч на лужайке, другие во что-то играли, третьи прыгали через скакалочку. Гюро и Сократ отыскали свободное местечко в самой глубине двора, где им никто не мешал, и перебрасывали друг другу волан. Сократу бабушка недавно подарила ракетки для бадминтона и воланчики – специальные мячики с пёрышками.

Сократ очень здорово подавал. Гюро отбивала волан ракеткой, но отбить его в ответ у Сократа никогда не получалось. Он всё время промахивался и каждый раз попадал ракеткой мимо волана. То и дело ему приходилось бегать и подбирать улетевший волан. При каждой неудаче он улыбался Гюро, мотал головой и бегом мчался подбирать, чтобы Гюро не приходилось долго ждать. Так случалось из раза в раз, и наконец Гюро сказала:

– Может быть, поиграем во что-нибудь ещё, Сократ?

Но тут пришла Эллен-Андреа и захотела тоже поиграть в бадминтон.

– Возьми мою ракетку, – сказал Сократ, – и поиграй с Гюро.

Игра пошла гораздо веселее. Эллен-Андреа часто попадала, и Гюро тоже. Когда они промахивались, Сократ бежал и приносил им волан.

– Давай поиграй опять ты, Сократ, – сказала Гюро. – А то я всё играю и играю, а ты только смотришь.

Сократ стал играть с Эллен-Андреа, и опять всё пошло по-прежнему. Он очень здорово подавал, а когда пытался отбить, то всё время промахивался.

Тут на двор пришли новые дети. Они постояли, посмотрели, и один сказал:

– Слушайте, сыграем лучше в лапту. Вон же как нас тут много!

– Угу, – сказала Гюро.

Пришедшие дети были уже не малыши, двое из них вышли вперёд и сказали:

– Давайте делиться на команды.

Они выбрали кого хотели, и остались только Гюро, Эллен-Андреа и Сократ.

– Возьми к нам Гюро, – сказал один. – Она здорово бегает и отбивает мячи.

Мальчик из другой команды сказал:

– А я беру ту, другую девочку.

Остался только Сократ, и двое мальчиков, которые набирали команды, сказали:

– Вообще-то у нас уже полная команда.

– Без Сократа нельзя, – сказала Гюро. – Без него мы не играем.

– Ол райт, – сказал мальчик, который выбрал Гюро. – Я возьму его в команду, но тогда мы точно проиграем. Он совсем не ловит мячи. А теперь разделимся – кому быть в «городе», а кому в «поле». Посчитаемся на «Элле-мелле» или как?

– Я знаю другую считалочку, меня научила Тюлинька, вот такую: «Оле-доле-дофф, кинклиане-кофф. Кинклиане-биркебане, Оле-доле-дофф». На кого попадет «дофф», тот стоит в «городе».

– Давай тогда закрой глаза, а мы тебя раскрутим, – сказал один из мальчиков. – Чтобы ты уж точно не сжульничала.

– А я и не собиралась, – сказала Гюро. – Но, пожалуйста, можете меня раскрутить, если хотите.

Они раскрутили Гюро, а она закрыла глаза. Теперь ей надо было говорить считалочку, а она не знала, куда тыкать пальцем.

– Одна команда стоит вот тут, а другая вон там, – показал один мальчик. – Можешь начинать.

– Начинаю! – и Гюро стала считать и показывать пальцем. Закончив, она открыла глаза и сказала: – Мы, значит в «поле», а вы в «городе».

Те, кто попал в «город», сбегали за мячом и битой, а остальные разбежались в «поле». Теперь надо было поймать мяч и засалить тех, кто побежит. Сперва ничего не получалось, потому что те, что били по мячу, отправляли его ужасно далеко и бегали